Оливия, сильно натягивая широкими шагами длинную узкую юбку, торопливо шла к морю. Место было открытое, и, если бы она оглянулась, то непременно заметила бы Люцию, но какая-то неведомая цель поглотила девушку настолько, что она шла ничего не видя вокруг. Пройдя примерно полсотни шагов по тропинке, катящейся вниз по склону, Оливия свернула с неё на нехоженую морщинистую поверхность утёса. Цепляясь за большие камни и выступы, она слезла с него куда-то вниз, в русло пенистого горного ручья, далеко внизу впадающего прямо в море.

Люция подошла к краю утёса. Отсюда не было видно Оливию - место, надо сказать, она выбрала с толком - но сквозь шум горного ручья можно было расслышать, если напрячься и знать, что что-то должно быть слышно, как под скалой кто-то будто бы откашливается, только слишком уж странно, исступлённо, рывками, с жутким гортанным хрипом.

Держась за выступ, Люция осторожно слезла вниз, сделала несколько мелких шажков по растрескавшемуся каменистому склону, спрыгнула на мелкую гальку на берегу ручья и, заглянув за большой полукруглый валун, наконец-то увидела подругу.

Стоя на коленях, Оливия тяжело дышала, пригоршнями бросая себе на лицо ледяную воду. Её "освобождение" завершилось только что: поток ещё не успел окончательно смыть с влажного прибрежного галечника остатки какой-то неоднородной коричневатой слизи...

- Господи, Оливия! Что ты делаешь?! - воскликнула, не сдержавшись, Люция. Изумление и ужас владели ею. Она стояла, вцепившись в шершавый выступ скалы, не в силах сдвинуться с места; лукавые раскосые глаза её округлились.

Оливия проглотила ещё одну пригоршню воды и медленно повернула голову. Она тоже была напугана, но, кроме этого, морально уничтожена, унижена, посрамлена... Булимичка, которую застали врасплох, застигли на месте преступления; несчастная ненормальная девочка, чью тайну вдруг так оскорбительно и безжалостно раскрыли.

- Ты что? Следила за мной? - только и смогла произнести Оливия злым, срывающимся голосом.

Ужас первых мгновений внезапно перешёл у Люции в негодование.

- Так вот, как ты, оказывается, приобрела себе идеальную фигуру! Хорошенькое дело! И на ёлку влезть и коленочки не ободрать... А я-то всё гадала, как это она умудряется лопать за семерых и оставаться такой тоненькой тростиночкой! - Люция разошлась. Вообще говоря, она была очень мягким и спокойным человеком, даже робким, старалась по возможности избегать конфликтов, в большинстве случаев уступая, и Оливия не помнила, чтобы подруга закатывала кому-либо обвинительные скандалы. Впервые она видела Люцию в таком гневе.

- Знаешь, как мне было обидно, - продолжала, уперев кулаки в бока, Люция, - когда ты сожрала все - их было семь штук - пончики с шоколадным кремом, мне не хватило даже попробовать! А ореховые батончики? Я просто обожаю эти конфеты! Ты всё съедала за нас двоих, я почти ничего уже не брала, чтобы хватило остальным... Я терпела, ничего не говорила тебе! Но теперь... Вчера ты уплела мою творожную булочку, которую я оставила на ужин от обеда, потому что очень хотела, но была уже сыта... Мою булочку... - Люция остановилась перевести дух.

- Твою булочку? - повторила Оливия со странным удивлением. - Твою творожную булочку? - Ещё раз проговорила она, резко выделив интонацией слово "твою". - А ты! Ты... - воскликнула она вдруг, задохнувшись от внезапно прорвавшегося отчаяния, - ты надругалась над моей мечтой!

Губы её дрожали, лицо залила предобморочная голубоватая бледность. И Люция смягчилась. Она видела перед собою в этот момент не могущественную злодейку, а беззащитное, глубоко несчастное существо, маленькую нервную девочку, потерявшую всё - любовь, дружбу, самоуважение... Почти материнское чувство испытывала она сейчас к Оливии. У неё не возникло желания отвечать злом на зло, резкостью на резкость; в конце концов она пришла сюда потому, что тревожилась за подругу, а не для того, чтобы мучить её.

- Послушай, Лив, мне кажется, что тебе нужна помощь... - произнесла она, стараясь держаться как можно более спокойно и дружелюбно, - то, чем ты занимаешься, очень опасно! Ты убиваешь себя, и я, как твоя подруга, хочу это остановить. Я здесь, чтобы помочь тебе...

- Да не нужна мне твоя помощь! - воскликнула, вскакивая, Оливия, - и твоя дружба! И ты сама мне не нужна! С меня довольно. Я тебя ненавижу, слышишь!? Не-на-ви-жу! Я устала притворяться доброй, сильной и человечной. К чёрту! Хватит! Я не такая! Я не ангел с неба, не Иисус Христос! Я не верю, что такое вообще можно простить. Не верю! И потому я тебя действительно ненавижу!..

Оливия опустила руки, которыми, пока говорила, гневно потрясала в воздухе, а потом внезапно накрыла ими лицо и, опустившись на корточки, заплакала навзрыд.

Люция повернулась и пошла вдоль ручья, чувствуя, как начинает саднить в горле полынная горечь потери.

15

Наплакавшись, Оливия умылась и поднялась на тропинку. Она испытывала огромное облегчение. Выразив наконец всё то, что так долго держала в себе, пытаясь казаться нравственно выше, чище, мудрее, чем есть на самом деле, Оливия поняла, что это даже к лучшему. Потому что теперь, выбросив из своей души всё лишнее, всю романтическую шелуху, весь никому не нужный книжный пафос, она освободила в ней место для понимания. Осознание и принятие своей ненависти - первый шаг к истинному прощению. И Оливия сделала этот шаг.

Она шла, любуясь низкими пушистыми облаками, в наиболее тонких местах изнутри подсвеченными опускающимся солнцем. А небо всё такое же. Синее. Оно всегда таким было. Задолго до неё, до Люции, до всех людей вообще. Оно видело совсем пустую землю. Оливии почему-то вспомнилось, как на лекциях по общей биологии рассказывали гипотезу о происхождении всего многообразия жизни на планете от самой первой живой молекулы, биополимера, которая каким-то образом возникла, синтезировалась, положив начало процессу эволюции. И в этой самой первой органической молекуле, одной единственной, думала Оливия, в её скрученной в клубок полимерной цепи, когда-то содержались, в виде некоторого таинственного потенциала все мы: и я, и Люция, и Артур... Это было тогда единое, неделимое, способное стать нами через много миллионов лет. И как так могло случиться, что одна часть целого ненавидит теперь другую? Не должны враждовать пальцы одной руки, плоды одного дерева...

Оливия никогда особенно не верила в Бога, опираясь в своём миропонимании на научное познание, а к истории Иисуса Христа относилась скорее как к красивой легенде о самопожертвовании, нежели как к символу веры. Но именно сейчас она обнаружила в своей душе то, что некоторые, быть может, назвали бы Богом – большое умиротворенное чувство единения со всем живущим, ощущение себя малой частью огромного целого. Оливию посетило вдруг спокойное осознание собственной ничтожности. И, вместе с тем, собственной важности... «Я крошечная раковина, в которой можно услышать гул необозримого океана.» На неё снизошло настроение необыкновенно лёгкое и чистое, она пошла быстрее и даже стала тихонько насвистывать популярную мелодию.

- Я была слишком резка, извини, - сказала она сухо и серьёзно Люции, поднявшись на крыльцо веранды.

Подруга удивлённо вскинула голову - она протыкала спицей плотный зелёный крыжовник для варенья. Оливия стояла неподвижно, разглядывая сорванный листок плюща. Лица её не было видно: закат за её спиной превращал девушку в чёрный силуэт.

Люция немного подумала и, отвернув голову, произнесла:

- Всё правильно. Не извиняйся. Я сама бы ненавидела тебя, если бы мы вдруг поменялись ролями. У меня точно не хватило бы духу простить. И ты не обязана это делать... Я понимаю и не могу тебя осуждать.

- Спасибо, - сказала Оливия.

16

Купаясь, Баска наступила на что-то в море и рассекла себе ногу. Рана получилась очень глубокая, и располагалась она таким образом, что края её при движении постоянно расходились - для заживления требовался покой. А непоседа Баска легкомысленно заклеивала её пластырем и продолжала носиться как угорелая, играя со своими ровесниками. В конце концов рана загноилась. Кожа вокруг неё покраснела и вспухла, наступать на ногу стало нестерпимо больно.