Наряду с тем я был уверен, что мисс Бортон непременно объявится. Чутье подсказывало. Потому как я успел изучить эту барышню.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
И вот она объявилась. Интересно, что ей нужно?
Поговорить она со мной желает, в силу особых причин. Слово «особых» было подчеркнуто, что тоже вызвало у меня смех. Где уж мне теперь до таких разграничений, как особый или не особый? Не настолько уж я тонкий человек.
Не стал я отвечать на ее письмо. Один-единственный раз могу себе позволить. И тут вдруг встретил ее на улице, она шла мне навстречу.
Лицо бледное, да она и сама сказала, что много работает. Что же это за работа такая изнурительная? Она упомянула прикладное искусство и добавила, что очень рада работе, потому как надоело бездельничать. А еще она занимается с мадам Лагранж французской литературой.
— Что за чертовщина! Именно с мадам Лагранж?
— Да, — подтвердила она. — Кое-кто порекомендовал ее. Разве не удивительно? — И она слегка покраснела. Бывают же странные совпадения, не правда ли? Ведь она только что прослышала, будто бы эта дама, собственно говоря, в дружеских отношениях с моей женой. Так ли это?
— Так, — подтвердил я и, чтобы хоть что-то сказать, задал вопрос: — Какая она, эта мадам Лагранж?
— О, никакая! — презрительно ответила она.
Однако имеет ли для меня значение ее отзыв о другом человеке? Тоже мне, судья выискалась! Не все ли мне равно, «какая» мадам Лагранж или «никакая»?
Суть здесь в том, что вид ее произвел на меня не большее впечатление, чем ее послание. Разговора не получалось, потому что не о чем было говорить. Письмо ее я даже и упоминать не стал, об «особых» причинах, в силу которых она пожелала меня видеть, тоже не спрашивал. А поскольку и она на сей счет молчала, подумал: ладно, вольному воля. Наверняка она передумала. Шла рядом со мной какое-то время, затем двинулась своей дорогой. Вот и все.
Но на другой день она снова встретилась мне на той же улочке. И это раздосадовало меня. Следует упомянуть, что я тогда в дневные часы наведывался в один мореходный клуб, поработать в библиотеке в связи с неким деловым поручением. Откуда, спрашивается, она знает, что я там бываю? А она явно знает, если сегодня снова сюда заявилась. Я сразу же и спросил напрямик:
— Вероятно, мадам Лагранж говорила, что я бываю здесь?
— Да.
Я разозлился пуще прежнего. Подумать только, до чего хорошо информированы эти дамы о моих делах!
Но мисс Бортон якобы собиралась поговорить со мной о моем письме, вот только не знает, как приступить к разговору.
— Да все равно как, — отрезал я, и она слегка понурилась.
Сказать откровенно, она долго не знала, как быть и что мне ответить. Она не отрицает, что это послание странно подействовало на нее.
— Странно, не правда ли, мисс?
Желательно, чтобы я не понял ее превратно… Но ее настолько взволновало все, что я написал… Кстати, помню ли я, о каком из моих писем идет речь?
— Помню ли я? — Вопрос крайне рассмешил меня. — Ах, душа моя, где они теперь, те денечки? Давненько все было… — И тотчас добавил:
— Вы опоздали, — заявил я напрямую. Но ведь так оно и было. Что бишь могло быть в том пресловутом письме? Сплошь такие откровения, о которых неохотно вспоминаешь впоследствии. И вообще, на обращенный к тебе «крик о помощи» нельзя отвечать с опозданием. «Пришел мой конец», — вопиет человек, и в ответ на другой день у него спрашивают, что, мол, с ним вчера приключилось. Остается только смеяться: уже хотя бы потому, что не помер, а все-таки остался в живых.
И об этом она сейчас собирается беседовать со мною?
— Ах, золотце мое, но ведь все это — прошлогодний снег, — сказал я что-то в этом роде. И привел ей тьму примеров в доказательство, что делается ко времени, а что — нет. Вот как ей кажется, например, до каких пор требуется жаждущему питье? Ведь наступает такой момент, когда питье ему уже не нужно! — Ну и всякие другие наглядные примеры.
При этом я все более расслаблялся, что вполне естественно. Куда девался мой прежний гнев? Прошла пора, зло испарилось. И все же пытаешься возродить ушедшее: говоришь, говоришь без конца, силясь пробудить досаду, а собеседник знай себе молча слушает и улыбается. О чем он думает? Может, о том, что ты не прав?
Ну, а я твержу свое: пусть она попытается войти в мое положение. Ведь я так ждал ответа, какого-либо знака, ну хоть чего-нибудь! Мне бы хватило одного слова, да что там — одной буквы, яблочного огрызка, лишь бы знать, что это от нее.
— Но от вашей сестры и такого пустяка не дождешься, — сказал я снова со всей простотой и откровенностью. — Ведь чем объяснить, что женщина не отвечает на такие письма? Тогда чего же от нее ждать в дальнейшем?
— Или у вас была на то особая причина? — внезапно спросил я. Может, и впрямь была причина, но мне это лишь сейчас пришло в голову.
— Ну наконец-то! — встрепенувшись, воскликнула она. — Вот вы и сообразили. — Глаза ее засверкали. — Вы тосковали вовсе не из-за меня и все же обратились ко мне, — продолжила она с улыбкой. — Что же я могла вам ответить?
— Да, были тысячи причин, отчего я не ответила на ваше письмо. Но, кроме того, была одна исключительная причина.
— А именно? — спросил я. Она промолчала.
— Какая же? — допытывался я.
— Я стала невестой, — скромно объявила она. Но с истинной скромностью, достойной цветка.
Она была до того мила при этом, что я едва сдержал улыбку.
— Вот это сюрприз! — воскликнул я. — Вы не представляете, до чего я рад! Примите мои самые сердечные поздравления. И кто же этот удивительный счастливчик? Этот посланец небес?
Она вновь слегка потупилась.
— Нет, он вовсе не посланец небес, — мрачно ответила она. И наконец ее прорвало: — Мой жених из благородных, более того — он дворянского происхождения и говорить о нем в пренебрежительном тоне, уверяю вас, не принято. Да и неприлично!
— Ах, так? Тогда не передавайте ему мои слова, — рассмеялся я, и едва мы очутились под сенью первого попавшегося дерева, я покрыл поцелуями ее мордашку. А про себя твердил: видел бы это благородный отпрыск ирландского дворянства! Некрасиво вел себя, охотно признаю, бессердечный поступок, подчеркиваю для тех, кто ценит раскаяние: знаю, что вел себя подло и жестоко. Но что поделаешь, случившегося не воротишь!
А мисс Бортон плакала. Что же до меня, то вместо того, чтобы сжалиться над нею, я наблюдал, как красиво у нее это получается. Кстати, есть ли что-либо прекрасней, чем плачущая юная женщина? Когда слезы текут и текут, подобно струям ручья или затяжного осеннего дождя, и не видать им ни края, ни конца. Да что тут говорить, даже когда она высмаркивала носик, это было тоже прекрасное зрелище.
Я не удержался и обнял ее. А она ударила меня по лицу. Так мы боролись какое-то время под кровом зимнего дерева, и я… даже этому смеялся. Ну, и лупят меня женщины, почем зря! И все норовят попасть в глаза. Что супруга моя, что барышня Бортон, ну, не странно ли это?
— Вы помнете мне шляпу, черт вас забери в бездну адову! — жарко шептала она с горечью. — У моего отца нет таких денег, чтобы каждый день покупать мне новые шляпки!
— У отца? — Слово задело мой слух. — А как же посланник небес? Или это неправда?
Да, пожалуй, неправда. Поскольку барышня всегда любила фантазировать. Фантазировать и упиваться своими фантазиями — такая уж она странная особа.
— Чтоб вас черти в ад утащили, — задыхаясь, повторила она.
— Утащат, утащат, — заверил я ее от всей души. А затем продолжил:
— А теперь скажи сама, разве это красиво? Жалеешь одного поцелуя, когда нам предстоит расстаться! Ты выйдешь замуж, я отправлюсь в ад — как ты мне пожелала. И больше никогда не встретимся. Во всяком случае, это маловероятно.
Меня так и подмывало рассказать ей в подробностях, куда я собираюсь и каковы мои намерения, но уж больно неподходящая была ситуация… Кроме того, она и не прислушивалась к моим речам. Всеми силами старалась освободиться, отбивалась ногтями и зубами, как свойственно женщинам, а затем скрестила руки на груди, чтобы я не дотянулся до ее губ.