— Правда, нехорошо, что Филипп Артемович Сайкин председателем был. Не получится тут семейщины? — вдруг сказал Рубцов. Он стоял у стола, как казенная баба, не выражая на лице никаких мыслей.
Бородин досадливо поморщился. А Елена с радостью подхватила:
— Конечно, неудобно получается!
— Подожди, Елена! — перебил ее Бородин. — Ты твердо стой на партийных позициях, честно служи народу, никогда не ошибешься.
Рубцов, пытаясь как-то исправить свой промах, вставил:
— Почаще заезжайте в райком, советуйтесь.
— Товарищи, я же согласия еще не дала, а вы вроде уже инструктируете меня.
Елена с мольбой оглядела настырных «сватов».
Бородин отвернулся, скрывая улыбку. Что-то наподобие улыбки промелькнуло и в лице Рубцова. Елена вздохнула и стала рассматривать свои пальцы, перепачканные креолином: приехала в район прямо с фермы. Она не преувеличивала, сознаваясь, что никаких организаторских талантов за собой не замечала, и могла бы еще добавить, что не терпела руководителей, у которых так и выпирало тщеславие, не могла понять, как они часами высиживали в президиуме и без тени смущения изрекали общеизвестные истины, как служили не делу, а вышестоящему начальству.
Бородин, не зная сам почему, сказал то, что когда-то говорила ему Лида:
— Если ты мне отдашь свой рубль, у тебя не останется ничего. Если я тебе отдам свой, у меня ничего не останется. Но если мы сложим твой и мой рубль, а точнее, твой и мой ум, то оба станем богаче. Верно? — Он сложил две половинки разломанного карандаша, показывая, что он и она будут одно целое. — Ну что — за дело?
Хоть и выражался секретарь прямолинейно, хоть и прозвучало наивно его сравнение с рублем, убеждали искренность и ненаигранная, глубоко из души идущая взволнованность. Елена отвела глаза в сторону:
— Боюсь, Василий Никандрович, дров наломаю.
Бородин недоверчиво присвистнул:
— Так уж сразу дров! Не бойся, поправим.
— А подумать мне можно? Я вам завтра дам ответ. Хорошо?
— Что ж, подумай, — с неудовольствием сказал Бородин, но проводил до двери с доброй улыбкой. — Вот прокатят на вороных, останусь не у дел и приеду к тебе на поклон. Возьмешь заведующим фермой? Эх и места ядреные у нас в хуторе! А окуни какие в Иве! Из-за окуней да раков полный смысл поселиться в Таврическом.
…Закончив наконец кабинетные дела, Бородин сел в машину. Шофер включил радиоприемник, мужской лирический голос пел известную песню о друзьях-однополчанах. Эта песня всегда вызывала воспоминания о войне, но уже не о грохочущей и смертоносной, а о той, с которой ушли лучшие юные годы. Сильнее всего брал за душу куплет со словами:
Бородин тайком утер набежавшую на глаза слезу, откинулся в угол машины н смотрел на степь. Когда поля уже убраны и лишь щетинится рядками стерня с прозеленью проросшей травы, на которой пасутся овцы, когда в лесу, как седины на голове человека, желтеют листья, и толчется на солнце комошня, и лесные мухи злы, когда вода в реке светлеет и по утрам холодна, а дали давно прояснились от сизой летней дымки, когда дикая птица сбивается в косяки перед отлетом в дальние страны, — грусть бывает особенно щемящей, беспредельной. И Бородин, поглядывая в окно машины, думал о Лиде и о том, что она была, пожалуй, его единственный настоящий друг, тот друг, которому не стыдно рассказать о своих болях, который обязательно отзовется в тяжелую минуту, придет и поддержит, и не по долгу дружбы, а с открытой душой. Три года не затушевали в памяти образ Лиды. Напротив, Бородин все сильнее чувствовал, какую большую утрату он понес, как недостает ему сейчас Лиды, как он одинок.
3
Утром, перед самым пробуждением, ему приснилась война, но не та, которую он прошел, а во сто крат страшнее. Бородин никогда не видел атомного взрыва ни вблизи, ни издали, даже в кино. Во сне его ослепило сильное свечение, огненный всплеск, испепеливший полземли. Он упал пятками в сторону этого взрыва, как вычитал в какой-то инструкции, и пополз по сухой траве в балку. Скатился на дно, прямо на что-то живое. Отшатнулся. День был солнечный, но все выглядело как сквозь закопченное стекло… Он увидел бледное, без кровинки, лицо Лиды и в ужасе спросил: «Что с тобой? Ты поражена?» — «Да, — сказала Лида. — Я заболела белокровием. Не дотрагивайся до меня!» — «Но это не заразно. Тебе надо в больницу». — «Не подходи, не подходи ко мне! — Она вытянула руки, отстраняясь от него, и попятилась, едва прикрытая истлевшей одеждой. — Не подходи! Не подходи!» — злобно сказала она и побежала по балке. «Лида! Лида!» — закричал Бородин, пытаясь ее остановить, и проснулся в холодном поту.
В юности сны были легкокрылые, пробуждение радостное, светлое. «Почему детство, юность, все прожитое прекрасно? — спрашивал не раз себя Бородин. — Ведь и тогда, как и сейчас, были неприятности, волнения и будущее беспокоило своей неизвестностью, и я твердил себе: „Лучшая жизнь впереди“». Теперь пробуждение было не то что тяжелое, но словно бы после болезни. Бородин лежал в постели, придавленный этой тяжестью, опустошенный сном, в котором странно переплелись прошлое и настоящее. «И война стала сниться какая-то другая, не та», — думал он. Потом припоминал и осмысливал вчерашний день, прожитую неделю, год, целиком жизнь. Он как бы прослеживал свое отношение к какому-либо событию или человеку, последовательно, шаг за шагом, и видел себя будто со стороны, то самодовольным и смешным, то озабоченным, с припухшими глазами (перед экзаменами в школе), то несдержанным, отчаянно размахивающим руками — в споре, иной раз видел себя так поразительно отчетливо, словно не себя, а кого-то другого, похожего на себя. Вот он в солдатской шинели, с заплечным вещмешком сходит с поезда. Сквозь толпу к нему рвется женщина — радостная, какая-то просветленная:
— Вася! Вася! — Она повисает на шее, орошает слезами его лицо. — Какое счастье! Я думала, что не дождусь тебя.
А вот небольшая комната, много книг. Лида сидит на диване подавленная.
— Все произошло за какой-нибудь час. Я до сих пор думаю, а было ли это? Но это было, было… От дома осталась одна груда обломков. Так ужасно, Вася!
Оба долго молчат, потом он спрашивает:
— Какая же она была из себя?
— Светлая. Вылитая ты. И глаза большие-большие. Синие.
Время, медленное до войны, после нее почему-то летело неудержимо. Когда прошла юность, когда наступила зрелость — он не заметил. Иногда, как бы стукнувшись лбом о столб, Бородин приходил в себя, оглядывался назад и ужасался бегу времени. На именинах, проводив гостей, он долго стоял перед зеркалом: «Только подумать — тридцать восемь. Роковые годы!»
Судьбой ли предназначалось в переломном возрасте или было просто стечением обстоятельств: у Бородина не ладилось в семье.
В юности он видел девушку своей мечты всегда удаляющейся красивой незнакомкой. Вот она последний раз мелькнула в толпе и исчезла. Пойди найди ее! Напрасные страдания. Можно лишь думать, что она нежна, красива, умна, но никогда ее больше не увидишь, никогда не узнаешь, какова она на самом деле.
Бородин встречал в жизни противоречия, которым не мог дать объяснения. Ему казалось, что красивые и умные парни женились на некрасивых и глупых девушках. Красивые и умные девушки, может быть отчаявшись, выходили замуж за первых попавшихся кавалеров. Но у Бородина, казалось, было иначе. Прогуливаясь с Лидой по вечерам в городском саду, он не раз слышал замечание вслед: «Вот это пара, да!» Он все сильнее привязывался к Лиде и не мог понять, такой ли самой привязанностью отвечала ему она или притворялась.
— Есть примета: долго не уживаются те, кто дружил в детстве, — сказала она как-то, словно определяя все наперед. — Это у нас временно.
Зачем такие обидные слова? Неужели их любовь на самом деле будет непродолжительной? Увы, с каких-то пор он стал замечать, что Лида тяготится им.