— Для человека, который всего полгода назад прибыл из Европ, новизна ошеломительна. Вы ведь знаете, европейские нравы куда строже росских.
— Строгость не лишена обаяния, но наши просторы рождают наплевательское отношение к сорным травам. Который уж век Европы пытаются засеять свои семена, а мировоззренческая пропасть всё так же глубока. Видимо, всё дело в том, что пропасть засеять нельзя.
Граф Набедренных вгляделся в пропасть лестничных пролётов и тут же пожалел о своём легкомыслии: непослушное душе тело едва не осело на ступени. Как далека, оказывается, от земли комната За’Бэя.
— И всё же мне тяжело даётся понимание этого, как вы изволили выразиться, наплевательства.
— Мистер Джексон, сколько курсов, касающихся древнеросской истории, вы посещали? Очень рекомендую, прелюбопытнейшая картина открывается, — граф Набедренных предпочёл оставить до лучших времён намерение добраться до нужного этажа. — Возьмём, к примеру, именную традицию Срединной Полосы: все эти Ван и Вана, Врат и Врата, Лен и Лена, Ильян и Льяна. Существуют вполне внятные свидетельства того, что у древних обитателей Срединной Полосы все дети до созревания входили в одну половую категорию, потому и называть их следовало не подчёркивая различий.
— Да, о традиционных росских именах я задумывался, — хмыкнул мистер Брэд Джексон.
— Традиционных среднеросских. Не забывайте о зауральской традиции, сформировавшейся под влиянием Империи. Впрочем, в нашей беседе она не слишком пригодится — так что забывайте, если хотите. Вам известно, что у средних росов до самого объединения под властью Четвёртого Патриархата семейное воспитание было не в чести? Всех детей деревни собирали под одной крышей и отдавали на растерзание особым людям — старым или же бездетным, чьим родом занятий воспитание и являлось. Мысленно соедините эту систему с гипотезами мистера Фрайда о влиянии родительских фигур и получите результат.
— Женщина, таким образом, освобождается от материнских обязанностей, и выходит некое подобие равенства.
— В частности, — кивнул граф Набедренных. — Но я вёл вас в другую сторону. Всевозможные половые модели во многом утрачивают свой смысл и уступают место иным ориентирам. На таком фундаменте не выстроить памятник строгим нравам.
— Всё это звучит немного… немного… не знаю, как тут правильно выразиться, — мистер Брэд Джексон был полон ожидаемых сомнений неуча.
— Для европейца, полагаю, всё это звучит выдумкой. Чужое устройство всегда смелее любых выдумок, уж поверьте мне: покойные мои родители как-то брали меня с собой в деловое путешествие по Индокитаю. В сравнении с современным Индокитаем древние росы — ещё чрезвычайно скромная выдумка.
В сравнении с его простуженным голосом смех мистера Бреда Джексона был чрезвычайно чист и звонок.
Граф Набедренных почувствовал в себе силы добраться-таки до комнаты За’Бэя. Там творился подлинный разврат: господин Мальвин расстегнул верхние пуговицы рубашки, хэр Ройш неумело, зато с интересом дымил Забэевой трубкой, а господин Скопцов держал перед своим стаканом речь о борделях.
— …а потому понять сие невозможно. Как, ну как из заведения, продававшего столь провокационные услуги, могло выйти заведение учебное? Это же насмешка!
Стакан господина Скопцова сохранял невозмутимое молчание, и граф Набедренных счёл своим долгом вмешаться:
— Насмешка и есть. Господин основатель Академии был не дурак пошутить. Вы слышали, что под конец жизни он и вовсе возмечтал сделать Академию международным достоянием? У меня в кабинете обнаружилась его переписка с моим прадедом: господин Йыха Йихин пытался заказать прадеду огромный пароход, который стал бы новым пристанищем Академии. И плавал бы в нейтральных водах. Вообразите только.
— Морская болезнь как критерий отбора! — повалился на кровать За’Бэй. — Нечестно, зато символично.
— И конец всем инсинуациям на тему теоретической возможности женского образования, — хэр Ройш одарил улыбкой сам себя, как с ним нередко случалось. — Женщина на корабле — к беде.
Мистер Бред Джексон обеспокоился — не женщинами, а «провокационными услугами»:
— А бордель на пароход господин Йыха Йихин переносить собирался?
— Да что там бордель, — отмахнулся граф Набедренных. — Переписка обрывается на споре о псарне. Без псов господин Йыха Йихин никуда бы не поплыл!
— Граф, скажите прямо, — простонал За’Бэй с кровати, — витражи и колонны он для парохода тоже заказывал?
— Зря вы ёрничаете, — граф Набедренных потянулся за вином, но обнаружил только твиров бальзам. — Верность вкусам — не меньшая добродетель, чем верность убеждениям. А то и бóльшая.
Твиров бальзам для вкусов графа Набедренных был уж слишком крепок и терпок, но хранить верность вину или даже водке сегодня никак не удавалось. Так и проходит жизнь: потеряешь бдительность всего на миг, а тело уже знай себе предаёт и вкусы, и убеждения. Душе же остаётся лишь готовиться к неминуемым последствиям.
— А нейтральные воды — это тонко, — сообразил наконец восхититься господин Скопцов. — Где ещё изучать всемирную историю, как не на ничейной территории?
— В небесах, — граф Набедренных замечтался.
— А вот этому не бывать, — угрожающе выпустил дым хэр Ройш. — Если даже и изобретут надёжные летательные аппараты, небо свободным для парения не станет. Мгновенно поделят по государственным границам.
— Какое скряжничество, хэр Ройш! Даже небо вам подавай, — возмущение графа Набедренных требовало немедленного глотка бальзама.
— Хэр Ройш мыслит чрезвычайно здраво, — встал на сторону захватчиков неба господин Мальвин. — С высоты слишком хороший обзор — свободное перемещение по небу не может быть безопасным.
— Вы страшные люди, господа!
— Перемещение по небу, — с явной озабоченностью пробормотал господин Скопцов, — бесконечно усложнит существование закрытых территорий. Говорю вам как сын генерала Охраны Петерберга.
— И вы с ними заодно? А казались таким мягким и деликатным юношей, — граф Набедренных ужаснулся. — Господа, когда вы полезете в небо и попробуете поделить его, я вынужден буду профинансировать государственный переворот!
Господин Мальвин и господин Скопцов этой шутки будто бы смутились — спасибо, хоть не начали озираться в поисках потенциальных доносчиков. Господин Мальвин нахмурился и оттого стал ещё внушительней, а господин Скопцов, наоборот, словно обрёл прозрачность. Вот же отбивает чувство юмора бытие префектом и сыном генерала! О бремя ответственности.
И только совладавший с искусством выпускания дыма и тем чрезвычайно довольный хэр Ройш вальяжно откинулся на спинку стула:
— А вас, граф, на политическую активность способно подвигнуть лишь покушение на небо? Земные проблемы для вас — тоскливая проза?
— Будто вам не известно моё отношение к земным проблемам! Не вы ли изливали на меня скепсис по поводу пилюль и аптекарей? — припомнил граф Набедренных. — Земные проблемы заботят меня, как и всякого разумного человека. Но, хэр Ройш, должны же вы понимать, что революция — это мечта! Революция по природе своей куда ближе к изобретению летательного аппарата, нежели к любым реальным проблемам. Боязно, опасно, непрактично, можно перетерпеть без — но душа просит неба. Чтобы душа просила неба или революции, земных проблем недостаточно, тут следует дождаться вдохновения.
— Который год дожидаемся, — хэр Ройш поморщился. — Распродаём леса, поля и недра, а вы толкуете о вдохновении.
— Но что уж тут поделать, ежели я прав! Сколь бы бедственным ни было положение, без вдохновения на решительный шаг не пойдёшь.
— Будьте поэтом до конца и скажите ещё, будто для вдохновения требуется муза, — скривил обыкновенную свою гримасу хэр Ройш. Захватчик неба, портрет в интерьере.
— Признаться, о музе мне задумываться не приходилось. Всякие перемены вершатся при участии ярких и исключительных фигур, которые берут на себя роль выразителей народных чаяний, но можем ли мы назвать их музами? — граф Набедренных плеснул в стакан ещё бальзама. — Ведь не можем. Хэр Ройш, вы сейчас породили некую доселе неизвестную исторической науке категорию. Я всей душой приветствую любое расширение понятийного аппарата, но вашу метафору переложить на язык мира реального, увы, не могу.