- Донья Альбина, неземная, хоть вы и не любите меня, но выслушайте, что я скажу...
Великая весталка едва не удержалась, чтобы не послать его пинком на другой конец света и посмотрела на него, сдвинув от отвращения брови. Необычайно: он выглядел побитым, как пес! Что- то изменилось в каждом из них. Некогда свирепый, грубый, грязный, уродливый хищник благодаря сияющим белым кудрям и полному любви взгляду походил на ангела. Бесхитростный карлик, съежившись от самоотверженности, излучал столько чувственного тепла, что тень его сделалась прозрачной. Эти двое, распростертые ниц - и преображенная Каракатица, стройная, с невинным лицом, и собачья свора, невинно переваривающая лже-гринго, будто перегрызть горло взводу полиции и пообедать христианином было милой шуткой, - все они говорили о том, что мир изменился. Альбина почувствовала, как чей-то широченный, горячий язык облизывает ее с ног до головы. Пыль, камни, горы, живые существа отныне были ее друзьями. Она захотела узнать, что же собирался сказать Амадо, полагая, что его слова исходят из огромных уст в сердцевине неба:
- Не бойся, малыш, говори...
- Госпожа, хуже, чем сейчас, не бывает. Теперь все должно наладиться. То, что вы разделись, - не пустой знак. Когда разум не находит ответа, тело может подсказать его.
Альбина сразу же вспомнила о загадочных словах доньи Софокос: «Не голова, не сердце: ведут лишь ноги!» Она постигла их смысл: интеллект, работая с порожденными опытом идеями, не способен предсказать будущее. Точно так же и сердце не в состоянии указать путь: ничем не сдерживаемые чувства - темный осадок - воздействуют на стрелу интуиции, и та отклоняется от цели... «Лучше остановить поток слов, пока разум не предстанет черной впадиной; лучше, если чувства растворятся в крови, пока в биении сердца не послышится звон хрустального колокольчика; после этого, пропуская через себя свет, восстать из костей и плоти и растянуться до хруста в суставах!»
Итак, она стояла перед расселинами. Оттуда свирепо вырывались потоки сухого воздуха, обдиравшие Альбине плечи и грудь, ранившие ее соски песчинками, отточенными, словно крошечные кинжалы. Ни малейшей вероятности, что в них существовала хоть какая-то жизнь, даже в виде веселых пауков. И все же, превозмогая боль, она неутомимо обшаривала одно за другим мрачные сухие углубления. Вдруг каждая пора ее кожи обратились в утоляющий жажду рот: из самой узкой щели неслось дуновение, напоенное влагой. Кожа Альбины, возвращаясь из отдаленного чистилища, раскрывалась - казалось ей - как роза, впитывающая рассветную росу.
- Вот он, путь! Здесь могут пройти только звери, корни и облака!
Как только Альбина выговорила это, собачья орда со своим белым вождем устремилась к проходу. Но повелительное и суровое «Стойте!» задержало их на самом краю трещины. Мраморные руки терялись среди ярко-белого меха. И эта белизна соединяла женщину и пса в нераздельный монолит. Глаза животного, опечаленные тягостным наслаждением неутоленной страсти, наполнились жгучими слезами. Но голос его богини превратил слезы в сладкий мед.
- Логан, хотя ты - не кто иной, как переродившийся Бочконогий, ты еще не обрел себя. Тебе следует научиться быть Свидетелем и никогда не втягиваться в спор: гора равнодушна к переменам в окружающей природе, она не путешествует вместе с перелетными птицами; невозмутимо дожидайся конца времен, и ты окажешься там, где тебя нет... Достигнув этого, ты заслужишь имя Мастера. Не храни ничего, и все станет твоим. А когда все станет твоим, ни одна душа ничего у тебя не отнимет. Ты наконец перестанешь страшиться, что потеряешь меня... Покажи, что ты умеешь претворить свое желание в ненарушимое спокойствие, и жди моего возвращения... Додчаг джин па чен бо гьи... ньямпар нэй па жи бай нан...
Как только отзвучали непонятные слова, поджарый пес залаял и повел свору к пятну тени. В прохладной черноте зрачки его блестели, подобно далеким звездам.
Стоило Альбине ступить на тропинку, как тысячи змей подняли головы, чтобы ужалить ее. Но тут же нападение обернулось лаской: змеи ползли по лодыжкам, взбирались по ногам, обвивались вокруг них, точно разноцветные кольца. «Осторожно, Изабелла» - крикнул коротышка и заставил Каракатицу отпрыгнуть назад вместе с ним.
Некоторое время Альбина стояла неподвижно. Беспорядочные сгустки воспоминаний пробивали себе дорогу через плотины памяти, чтобы затем сесть на мель, - остатки кораблекрушения в мозгу. Картины, перемежающиеся голосами евнухов, чье невнятное бормотание мало-помалу переходило в четко различимые звуки... «Над ла кор ла цун ла бор...».
«Возьми свое сердце в осаду и заставь его повиноваться... » Ее несли в паланкине по заснеженным горам и долинам. Дюжине гусей свернули шею, чтобы выкупать ее в крови. «Са рэг мар ла бал мо баб... Вызови чешуйчатого бога, принеси ему в дар призрак своей плоти...» То была некая женщина, одетая, как святая, но накрашенная, как проститутка. Жрецы, взяв два серебряных жезла с двумя остриями на конце каждого, вводили ей в тело яд кобры. «Ты станешь неуязвимой богиней, и свирепость твоя не будет знать пощады...» Альбина с глубокой грустью взглянула на свою подругу и на карлика, поняв, что оба они принадлежат к расе смертных. А она, если верить евнухам, была могущественней самой смерти. Нужно было смириться с этим, наблюдая, как старятся и умирают все те, кого она любила в своей бесконечной жизни. Альбина резко тряхнула головой, превратив ее в полый маятник:
- Хватит! Я не хочу, чтобы воспоминания приходили ко мне! Они не мои, они идут, отравленные, издалека - может быть, из другой вселенной!.. А вы вдвоем возьмите меня за руки и не отпускайте ни на секунду. Пока вы касаетесь моего тела, змеи вас не ужалят.
Надо было не только идти, держась за руки, - множество змей блестело под ногами, словно зеркало реки, - но также не делать резких движений и не говорить громко. Стоило перейти с шепота на голос, тут же сыпались лавины камней. Стоило рукаву потереться о рубашку, как от еле слышного звука с гор слетали комья окаменевшей земли.
- Надо раздеться и разуться, - приказала Альбина. Тут же Изабелла стала опять Каракатицей, и к ней вернулись прежние тревоги. Несмотря на сладкий взгляд верного коротышки, из глаз ее потекли два обильных потока слез; но плач был безмолвным. Каракатица медленно принялась раздеваться, точно каждая тряпка весила тонны и тонны. Амадо последовал ее примеру. Голые, похожие на провинившихся детей, они приблизились к своей высокой предводительнице. Та наблюдала за ними с растущим изумлением. Ее отношения с Каракатицей - стыдливой во всем, что относилось к плоти, - происходили через обмен взглядами, касание душ, а телесный придаток, хотя и служил пищей для глаз, был чем-то неважным. Но теперь, оставшись беззащитной, Каракатица перестала быть уродливым сгорбленным существом, которым всегда ощущала себя, - она превратилась в статную самку: тугие груди, глядящие в небо маленькие соски, тонкая талия, мягкий изгиб бедер, развитые, рельефные мускулы. Позвоночник, впитав энергию любви, распрямился, придавая ей чисто цыганскую грацию. Точно так же и недомерок, преображенный любовью к своей подруге, был теперь отмечен красотой... Альбина устыдилась. Потеряв память, забыв о себе самой, она забыла и о том замечательном, что есть в мире. Но сейчас все менялось: в конце расселины ее ожидал кактус с чудесным цветком.
Они продвигались медленно; высокие каменные стены с обеих сторон требовали хранить молчание. (Путешественники заметили, что при малейшем слове, которое приходило на ум, сверху срывался камень). Так, с опустошенными мозгами, ни о чем не думая, сцепив руки, словно навечно, они подошли к громадному гранитному барьеру. Расселина оказалась тупиком! Изабелла и Амадо снова стали Каракатицей и неудавшимся самоубийцей-карликом. Все рухнуло. Это грандиозное отрицание - отрицание материи, плотное, жестокое, непроницаемое - не оставляло ни малейшего пространства для духа. Надежда обрести свободу была утрачена. Здесь, у подножия стены, без единого шанса достичь вершины, они вновь - и навсегда - станут теми, кем были раньше: Госпожа продолжит царствовать посреди Каминьи, отправляя на кладбище иссохшие тела тех, из кого высосала жизненные соки; Альбина, в бессильном порыве озарить свою душу, поддастся зову плоти, и собака в ней понемногу вытеснит богиню; зараза распространится по миру. Лучше бы Бочконогий вовремя прикончил их! Да, это омерзительное создание было орудием Бога, не дьявола. Лучше пуститься по тропинке, чтобы змеи справедливо их наказали! Так и сделали. Но вот еще одно разочарование: гады, чувствуя Альбинин запах у всех троих на руках, поворачивали и уползали в свои щели. Каракатица и шляпник удрученно взглянули друг на друга, печально обнаженные, как Адам и Ева, изгнанные из рая. Может, какое-нибудь доброе божество покроет их мягкой и прочной кожей?