Неистовое совокупление словно вырвало Каракатицу из крепкого сна и вернуло в мрачную действительность. Как-то сразу она ощутила все свои кости: они оказались полыми, и единственным их содержимым было невыносимое одиночество... Амадо корчился, он тоже превращался в собаку...
- Нет, мой друг, только не ты! Не покидай меня! Если и ты уйдешь от меня, я умру!
Шерстистый, с песьей мордой, уже на четырех лапах, человечек затряс головой, словно желая избавиться от длинных ушей:
- Я... тоже... не хочу... Я... для... вас... моя... повелительница... Но... сука... зовет... Идти... спариваться... надо... Иду!
- Нет, черт возьми, ты не пойдешь! Ты останешься со мной! У тебя осталось кое-что человеческое: глаза, руки, член! Пусть любовь породит в тебе сладострастие! Обрати свое желание на меня, я тоже самка!
И Каракатица, раздевшись, встала на четвереньки, повернувшись к нему задом. Собачья половина Амадо немедленно захотела кинуться на нее, но человеческая половина сопротивлялась:
- Повелительница... не... надо... такой... жертвы... Вернусь... на... заре...
- Да никакая это не жертва! Я хочу тебя, вот и все! Дай мне, наконец, познать любовь!
Сдерживая в себе животные инстинкты, Амадо, с наслаждением понюхав у нее между ягодиц, сжал челюсти, чтобы не лизать кожу, и с большой осторожностью ввел внутрь одну только головку. Так он долгое время терся о нижние губы Каракатицы, пока они не покрылись обильной влагой. После этого Амадо проник чуть глубже, усиливая давление, - и наконец, смягчившись от растущего желания, женщина вся раскрылась перед ним, подобно чашечке цветка.
- Войди в меня целиком! Твое жалкое тело мне безразлично, но я видела твои глаза, я отдала ради них свою душу, я хочу только их! - крикнула ему Каракатица новым, мелодичным голосом. Амадо, забыв о своей животной стороне и сосредоточившись на человеческой - вернее, на том, что от нее осталось, - продвигался миллиметр за миллиметром, вплоть до самого тайного предела. Наслаждение захлестывало его, Каракатица отвечала глубокими вздохами, собачьи признаки понемногу исчезали. В тот миг, когда женское лоно с трепетом новорожденной голубки приняло в себя весь член до конца, Амадо вернул себе человеческий облик. Два тела, проникая друг в друга, от кожи до самых сокровенных глубин, поворачивались - и вот оба оказались лицом к лицу. Каракатица склонила голову так, чтобы Амадо мог поцеловать ее. Языки их соприкоснулись, и начались стремительные, божественные движения; пустыня обернулась морем; надув невидимые шелковистые паруса, бетонный корабль тронулся с места, пересек линию горизонта и исчез среди звезд.
Глава 2. День второй
Когда луна скрылась и вместе с рассветом сразу же настала убийственная жара, Альбина, будто пьяная, испачканная внизу живота спермой, преследуемая тучей москитов, принялась взывать к своей подруге. Лестница по-прежнему была убрана, а люки - задраены. Каракатица, завязавшись в узел, храпела в объятиях Амадо; тот спал с улыбкой до ушей. Бочконогий, все еще без сознания, вернул себе человеческий вид, и только морда оставалась собачьей.
- Любовь моя, ты где? Эти москиты меня пожрут! Ради бога, кинь мне лестницу!
Громкие крики разбудили Каракатицу, и на нее тут же свалился многотонный груз вины. Она нервно надела брюки на своего любовника, коротким поцелуем стерла улыбку с его лица и протянула руку к перилам, ограждавшим палубу.
- Милый мой, не рассказывай ей ничего. Не будем пробуждать в ней ревность, нам и так хватает трудностей. Обещаешь?
- Обещаю, если ты откроешь мне свое настоящее имя. Мне как-то неловко называть тебя этим рыбьим прозвищем.
Каракатица содрогнулась от озноба. Отец окрестил ее ненавистным мужским именем Исаак. Ммм... а если оставить «Иса», убрав «ак», и прибавить немного красоты? С томатно-красным лицом она пробормотала, прежде чем придвинуть Амадо поближе, чтобы он помог ей сбросить лестницу:
- У тебя итальянское имя, так вот, не удивляйся, у меня тоже. Изабелла[3].
- О, Изабелла! Стоит только произнести твое имя, и у меня сразу же встает!
- Замолчи, дурак, у Альбины отличный слух.
При виде Бочконогого с черным сгустком крови на голове и лиловым полумесяцем на больной ноге, великанша расплакалась:
- Это как сон... вот кто я такая: тело, в котором обитает чужое существо. Оно живет на поверхности меня, словно пена на гребне рассыпающейся волны. Когда я хочу углубиться в себя, дойти до светлой сердцевины, то превращаюсь в бесформенную кашу, в ничто. Мне говорят, что я становлюсь собакой... Но я думаю, что никем не становлюсь, а просто исчезаю, а на мое место приходит кто-то другой. Но самое печальное, что в этом другом больше меня, чем в пустоте... Каракатица, родная, стукни меня тоже по голове, избавь меня от этого непонятного мира, покончи с моим призрачным существованием!
- Спокойно, Альбина. Нам надо отыскать тысячелетний кактус. Если ты больна, цветок кактуса тебя излечит.
- Ха! Сколько оптимизма! Мы не можем даже приблизиться к реке! А если вдруг по счастливой случайности броненосец учует корень у ее берегов, как мы будем его выкапывать, километр за километром? Чтобы защититься от жары, эти корни должны быть на глубине двух-трех метров, под соленой коркой, твердой, как камень. А у нас даже лопаты нет!
- Сеньора, - прервал ее шляпник - несмотря на все мое почтение к вам, я вынужден опровергнуть ваши слова. А именно: мы не только сможем достичь берегов Камаронеса, но у нас, кроме лопат, есть также кирки и заступы. Более того: каким бы сверхъестественным это ни казалось, мы выкопаем корень, даже не притронувшись к нему пальцем. Прежде всего помогите мне перенести этого несчастного получеловека на койку, подальше от солнечных лучей, а затем позвольте изложить мой план...
Лже-гринго свистнул. Рабочие замерли на месте, веря, что при малейшем движении гигантский кулак высунется из неба и размозжит им голову. Жандармы цвета хаки, опираясь на карабины, веером расположились вокруг крашеного блондина. Тот, постукивая коротким хлыстом по английским ботикам, затряс головой, выпучив глаза под накладными ресницами:
- Святой дядя Сэм, что это?
Трое кающихся в рясах с капюшонами, смиренного вида, но с огнем в глазах - один
чрезвычайно высокий, другой среднего роста, третий совсем крохотный, - несли гипсового святого, на голове которого сидел броненосец и беспокойно принюхивался к исходившему от реки смраду.
- Во имя бороды святого Петра, райского привратника, который ждет нас, несмотря на все наши грехи, не стреляйте! - возгласил маленький человечек. - Святой явился каждому из нас во сне и сказал: «Идите к реке Камаронес, найдите сеньора Эчмита и объявите, что я его избрал. Я возвышу его: от меди, земной крови, он придет к золоту, свету души. Пусть мой посланник Киркинчо ведет его, следуя вдоль корня, к священному кактусу, выросшему на том месте, где инка Атауальпа спрятал свои сокровища от алчных испанцев. Там золотые статуи и украшения...»
При слове «золото» по спине лже-гринго от жадности пробежала дрожь.
- А это правда, что ты говоришь, карлик?
- Нам троим приснился один и тот же сон в один и тот же час. При пробуждении мы увидели на голове святого Петра вот этого броненосца: он взялся неизвестно откуда. Вы разрешаете ему начать поиски?
- Ладно, пусть ищет! Но если не найдет, то вас, обманщики, ждет хорошая порка! Киркинчо принюхался и вскоре уже рыл землю у излучины реки. Амадо вонзил руки в кучку мокрого песка, отрытого зверьком, торжествующе извлек оттуда три крупицы золота (отцовское наследство) и заорал изо всех сил:
- Свершилось чудо! Наш святой заступник выполнил свое обещание и послал нам драгоценный металл. Но эти золотые пылинки - всего лишь начало. Святой Петр хочет, чтобы вы, сеньор Эчмит, после того как с помощью броненосца найдете сокровище, воздвигли в его честь храм в форме уже не каравеллы, а самого большого трансатлантического лайнера.
3
Bella — красавица (ит.).