Изменить стиль страницы

– Во имя всего святого, объясните!

– Объяснить? – священник медленно поднялся со скамейки, выпустив облако дыма. – Объяснить, почему он это сделал? Что ж, я думаю, сейчас самое время рассказать вам все. Вернее, тем из вас, кому не известно главное, что служит ключом ко всей этой истории. Случилась страшная беда, было совершено преступление, но это не убийство адмирала Крейвена. – Он внимательно посмотрел в глаза Оливии и очень серьезно произнес: – У меня плохая весть, и я сообщу ее вам коротко и прямо, потому что вы достаточно мужественны и сейчас достаточно счастливы, чтобы она вас не сломила. Именно сейчас у вас есть возможность доказать, что вы сильная, прекрасная женщина… Сильная и прекрасная, но не богатая.

Никто не произнес ни слова, и он продолжил:

– Мне жаль, но большая часть денег вашего отца утрачена. И виной тому – финансовая деятельность убеленного сединами джентльмена по фамилии Дайк. Мне тяжело об этом говорить, но он – мошенник. Адмирала Крейвена убили, чтобы он не рассказал о том, как его обманули. То, что ваш отец был разорен, а вы лишились наследства, объясняет не только убийство, но и все остальные загадки этого дела. – Он сделал пару затяжек и заговорил снова. – Когда я рассказал мистеру Руку о вашем несчастье, он бросился вам на выручку. Мистер Рук – удивительный человек.

– Оставьте, – произнес мистер Рук, недовольно поморщившись.

– Мистер Рук – доисторическое чудовище, – продолжил отец Браун с академическим спокойствием. – Он – анахронизм, атавизм, пережиток каменного века. Если до наших дней сохранились какие-нибудь варварские предрассудки, которые, как мы полагали, давным-давно исчезли с лица земли и стерлись из человеческой памяти, так это понятие чести и независимости. Впрочем, мне так часто приходилось сталкиваться с древними предрассудками… Мистер Рук – вымершее животное. Плезиозавр. Он не захотел жить на содержании жены или быть мужем женщины, у которой есть повод подозревать, что ему дороже ее богатство, а не она. Вот что сделало его таким мрачным. По этой причине он и ожил, только когда я сообщил ему радостную новость о том, что вы разорены. Он хотел сам обеспечивать свою семью, а не жить на содержании супруги. Отвратительно, не правда ли? Ну, а теперь давайте поговорим о более приятном, о мистере Харкере.

Как только я рассказал мистеру Харкеру о том, что вы лишились наследства, он сбежал, только его и видели. Но не судите мистера Харкера слишком строго. У него были и хорошие, и дурные порывы, но он все перепутал. Нет ничего плохого в том, чтобы быть честолюбивым человеком, но он возвел свое честолюбие в ранг идеала. Старое представление о чести научило людей с опаской относиться к удаче, думать: «За успехом может последовать расплата», но новое, трижды проклятое, абсурдное представление об успешной жизни учит людей верить, что успех измеряется в деньгах. И это единственное, что было в нем плохого. Во всем остальном это хороший парень, таких тысячи. Хоть смотри на звезды, хоть мечтай об успехе, и то и то – стремление к высшему. И хорошая жена, и богатая жена – все хорошо. Но Харкер не был циничным проходимцем, иначе вернулся бы и отделался от вас обманом или попросту бросил. Он не мог смотреть вам в лицо, потому что, пока вы были рядом, с ним оставалась половина его разбившегося идеала. Не я рассказал адмиралу о том, что произошло, это сделал кто-то другой. Во время его последнего парада на палубе кто-то шепнул ему, что его друг, семейный адвокат, предал его. Его охватила такая ярость, что он сделал такое, на что никогда бы не пошел в здравом уме. Прямо с палубы, в парадной форме при треуголке и золотых галунах, он сошел на берег, чтобы изобличить преступника. Предварительно он телеграфировал в полицию, и именно поэтому рядом с «Зеленым человечком» оказался инспектор. Лейтенант Рук последовал за ним, потому что предположил, что у адмирала случилось какое-то семейное несчастье, и подумал, что он может чем-то помочь, снискав этим его благосклонность. Отсюда и его нерешительность. Что же касается того, почему он вытащил из ножен саблю, когда немного поотстал от адмирала на берегу и думал, что его никто не видит… Что ж, тут мы можем только гадать. Он всегда был романтиком и еще в детстве мечтал о морских приключениях, боях на саблях и так далее, но вместо этого оказался на флоте, где ему и саблю-то разрешалось носить разве что раз в три года. Он подумал, что остался один на берегу, где играл еще мальчишкой, и если вы не понимаете, почему он это сделал, я могу только повторить слова Стивенсона: «Не быть вам пиратом». И поэтом вам не быть. И вы никогда не были мальчишкой.

– Не была, – серьезно произнесла Оливия, – и все же мне кажется, я понимаю.

– Почти каждый мужчина, – продолжил священник так, будто думал вслух, – если ему под руку попадает какой-нибудь предмет типа сабли или кинжала, не преминет поиграть с ним, пусть даже это всего лишь безобидный нож для бумаги. Поэтому меня и удивило, почему адвокат этого не сделал.

– О чем это вы? – спросил Бернс. – Не сделал чего?

– Как, разве вы не заметили? – удивился Браун. – Во время первой встречи в конторе адвокат крутил в руках ручку, а не нож для бумаги, хотя прямо перед ним лежал прекрасный сверкающий стальной нож в форме кинжала. Ручки у него на столе были грязные, все в чернильных пятнах, но нож был явно недавно начищен. Но он не держал его в руках. Даже у убийц есть границы цинизма.

С минуту все молчали, потом заговорил инспектор.

– Послушайте… – словно пробуждаясь ото сна, произнес он. – Если честно, я не знаю, что и думать. Может быть, вы считаете, что с этим делом уже покончено, но только я к нему еще не подступался. Откуда вам вообще все это известно об адвокате? Почему вы на него подумали?

Отец Браун хмыкнул, но как-то грустно, без тени иронии.

– Убийца допустил ошибку в самом начале, – сказал он, – и я не понимаю, почему этого никто не заметил. Когда вы явились в кабинет адвоката с вестью об убийстве, там никто не должен был ничего знать, кроме того что со дня на день ожидается возвращение адмирала. Как только вы сказали, что он утонул, я поинтересовался, когда это произошло, а мистер Дайк спросил, где нашли труп. – Священник замолчал, выбил трубку, после чего продолжил неторопливый рассказ: – Когда говорят, что моряк, возвращающийся из морского плавания, утонул, то, естественно, первым делом в голову приходит мысль, что он утонул в море. По крайней мере, это можно предположить. Если бы его смыло за борт, если бы он пошел на дно вместе с кораблем, или если был «похоронен в пучине морской», нет причин думать, что его тело вообще могло быть найдено. Как только адвокат спросил, где его нашли, мне стало ясно, что он совершенно точно знает, где его нашли, потому что сам бросил его в тот пруд. Никому, кроме убийцы, не могла прийти в голову совершенно дикая мысль, что моряк мог утонуть не в море, а в пруду в нескольких сотнях ярдов от берега. Именно поэтому мне и стало дурно, и я, наверное, позеленел не хуже «Зеленого человечка». Знаете, мне как-то непривычно вдруг узнавать, что я сижу рядом с убийцей. Пришлось выкручиваться и объясняться иносказательно. Но мои слова не были бессмысленны. Помните, я сказал, что меня поразило то, что тело было покрыто зеленой тиной, ведь это должны были быть морские водоросли.

Хорошо, что трагедия не способна убить комедию, и они могут идти рука об руку. Единственный действующий компаньон фирмы Уиллиса, Хардмана и Дайка пустил себе пулю в лоб, когда инспектор пришел его арестовывать. А вечером Оливия и Роджер бродили по песчаному берегу среди дюн, выкрикивая свои имена, как они делали, когда были детьми.

Острие булавки

Отец Браун всегда говорил, что эту загадку он разгадал во сне. И это истинная правда, хотя и произошло это при довольно необычных обстоятельствах, к тому же именно в то мгновение, когда сон его был нарушен. А нарушил его стук, раздавшийся рано утром в громадном доме, который возводился за окнами священника, вернее, в половине дома, поскольку строительство его еще не было закончено. Этот многоквартирный улей все еще был облеплен строительными лесами и щитами, извещающими, что строителями и владельцами здания являются господа Суиндон и Сэнд. Стук всегда повторялся в одно и то же время, и определить, что издавало этот шум, было совсем не сложно, поскольку господа Суиндон и Сэнд взяли на вооружение новое американское изобретение – полы на цементной основе, которые, несмотря на ожидаемые гладкость, прочность, непроницаемость и постоянное удобство (которые сулила реклама), приходилось в определенных местах выравнивать тяжелыми инструментами. Любопытно, что отцу Брауну удалось даже из этого извлечь некую долю пользы: он говорил, что этот шум всегда будил его вовремя, чтобы не дать опоздать на самую раннюю мессу, отчего он и относился к нему, как к чему-то наподобие колокольного звона. В конце концов, заверял он, в том, что христиан будит не колокольный перезвон, а стук молотков, было даже что-то поэтическое. Если говорить откровенно, стройка под боком все же достаточно сильно действовала на нервы священника, но по другой причине. Над этим гигантским недостроенным домом нависло, словно туча, ожидание трудового кризиса, который журналисты настойчиво называли забастовкой. Но если бы такое произошло, то фактически стало бы локаутом. Надо заметить, что все это очень волновало отца Брауна. Тут впору задать вопрос: что может больше раздражать – постоянный шум стройки за окном или постоянное ожидание того, что в любую минуту этот шум может прекратиться.