– Кто бы вы ни были, добрый ангел, мудрый демон или существо человеческой природы, – сказал я, – объясните мне, где я, будь оно все проклято, нахожусь?
– А где вы, по вашему мнению, находитесь? – спросил он после паузы, чуть усмехнувшись, когда услышал перечень определений от ангела до человека с демоном посредине.
– На Бамптон-стрит – во всяком случае, должен находиться там. Это улица, которая ведет – должна вести! – к станции Олдгейт.
– Да, – серьезно кивнул мой собеседник. – Обычно она ведет туда. Но сейчас она никого не ведет, а идет сама. На небеса.
– На небеса? – переспросил я. – Почему?
– Допустим, из чувства справедливости, – вновь усмехнулся он. – Потому что вы слишком долго пренебрегали ею. О, вы можете пренебрегать чем угодно: женщинами – многие джентльмены этим даже гордятся… бродягами и цыганами… всеми государственными институтами, пока они исправно работают и потому остаются незаметными… Животными тоже сплошь и рядом пренебрегают – но и вольный зверь, и лошадь в узде, и собака в ошейнике могут терпеть лишь до какого-то предела. В этом и заключается их гордость без гордыни, их чувство достоинства. То же и с улицами, по которым вы ходите.
– Что – то же? – спросил я.
– То, что большинству людей сходит с рук – во всяком случае, в той жизни, которую они сами считают реальной. Но представьте себе, что вы… да, представьте, что вы – персонаж детектива. Один из персонажей, не центральный. С вашей собственной жизнью не связана никакой загадки, не старайтесь ее разгадать. Но именно поэтому вот наступает момент, когда внимание читателей, да и автора, – тут мой собеседник усмехнулся в третий раз, – переключается с вас на другие персонажи. Окончательно переключается. Да, назовем это так. – Он помолчал немного и продолжил: – Вы ходили по этой улице все сорок лет, до самой смерти. Но вы никогда не замечали ее. Будь на вашем месте язычник – он счел бы Бамптон-стрит божеством: толпы язычников, живущих на ней, украшали бы ее гирляндами и возносили ей моления. Тогда улица действительно могла бы неустанно и до скончания света вести всех своих обитателей одним и тем же привычным путем. Но вы, персонаж, поступили хуже любого язычника. Удивительно ли, что в конце концов улица устала от вашего пренебрежения, а затем ее усталость перешла в гнев – и она не повела вас, а понесла, как взбесившаяся лошадь…
Мой собеседник умолк. Я с полминуты ждал продолжения, затем осторожно скосил глаза в сторону выхода. Там, сразу за дверями ресторанчика, во всю свою длину открывалась лондонская улица – не та, которой сорок лет ходил с работы и на работу этот «персонаж детектива», а та, которой хожу на обеденный перерыв я. И вдруг мне почудилось, что дальняя часть улицы непокорным движением взметнулась к небу, как взметывается голова потерявшей управление лошади, закусившей удила, прежде чем понестись в яростном, неостановимом беге.
Но это длилось лишь какой-то миг. В следующую секунду бредовое видение растаяло.
– Однако ничего такого не может быть, – возразил я. – Улице не дано выбирать. Весь ее путь по городу определен раз и навсегда.
– Почему вы так думаете? – спросил он.
– Ну как же… Хотя бы потому, что ни одна из улиц доселе не проделывала ничего, подобного тому, что, согласно вашему описанию, проделала Бамптон-стрит по пути к Олдгейт-стэйшн. Люди, ходящие по ней день за днем всю жизнь…
Тут мне пришлось прерваться: мой собеседник, только что сидевший в совершенном оцепенении, вдруг вскочил – и его лицо исказила гримаса ярости.
– День за днем всю жизнь! А как насчет того, что произойдет еще на один день позже?! Через день после того, как последняя страница детектива, на котором вы упоминаетесь, будет перевернута – и автор утратит к вам интерес? Что, по-вашему, сделает тогда с вами улица, по которой вы ходили при жизни? Как вы убережетесь от ее гнева? Вы не считали ее живой – а вы когда-нибудь задумывались, кем считала она вас?!
Он шагнул к выходу, схватил со стойки свою шляпу – и исчез за дверями.
Не знаю, что случилось с ним на улице. Автор моего детектива еще не охладел ко мне. Но когда это произойдет и последняя страница, на которой я упоминаюсь, окажется перевернута… Тогда, может быть…
Грегори Сквайрз
Дело о Дездемоне
(Из цикла «Дело о персонаже: хроники сыщика-библиотекаря»)
Мне в путь пора – республике принесть С тяжелым сердцем роковую весть.
– М-да… – сказал старший инспектор Ледоу. Осторожно приподнял сундук, удивленно покачал головой, вновь опустил его на стол и снова повторил: – М-да…
Библиотекарь только коротко улыбнулся. Он прекрасно понимал, что дело не в весе. Старшего инспектора не смутила бы и гораздо бо́льшая тяжесть.
В качестве этой тяжести библиотекарь (то есть еще не библиотекарь, но юный скаут) как-то раз фигурировал самолично: старший инспектор (тоже еще не старший и не инспектор даже, но рядовой Ее Величества Вдовы, всего тремя годами старше скаута) тащил его когда на закорках, а когда и просто перекинув через плечо, короткими перебежками, под свист бурских пуль и уханье пустынных сычиков. Конечно, сейчас оба они отнюдь не тогдашние юнцы, а джентльмены, как принято говорить, средних лет; но свои физические возможности сохранили в прежнем объеме – по меньшей мере. Инспектор так их даже преумножил: тот солдат времен Бурской войны против себя нынешнего выстоял бы не более пары раундов.
Поэтому библиотекарь молча ждал продолжения. Каковое не замедлило последовать:
– Но, Грегори… Я, конечно, понимаю, что вы заботитесь о культурном уровне моих подчиненных, и это очень похвально – однако всему своя мера! Слава образовательной системе: теперь грамотны даже наши констебли. Тем не менее из этого факта не следует, что они будут читать книги, особенно сложные, вот так просто для своего удовольствия. Честно говоря, я даже за сержантов не поручился бы. Не говоря уж о…
Тут инспектор счел необходимым остановиться.
– Значит, из того факта, что в вашем дивизионе решено обновить библиотеку…
На этих словах уже библиотекарь счел необходимым остановиться.
– Да, у нас есть библиотека! – Инспектор поморщился. – Все у нас есть, что положено и предписано: от телефонных аппаратов до тесаков по образцу абордажных сабель времен адмирала Нельсона. Но когда человек, едва держащийся на ногах после дежурства, заглянет в одно из помещений, предназначенных для отдыха, – не дело с размаха лупить его по голове полным собранием сочинений Шекспира. Иначе он немедленно перейдет из библиотеки в бильярдную. Которая у нас тоже есть.
– Понятно. – Тот, кого называли Грегори, кивнул. – Что ж, мой друг, в этом случае могу посоветовать только одно: просмотрите, хотя бы бегло, содержимое этого сундучка с сокровищами – и без колебаний отвергните то, что, по вашему мнению, категорически не подходит. В дальнейшем я буду руководствоваться вашими рекомендациями.
Чарльз Ледоу неловко развел руками, хотел что-то сказать – но промолчал. Сам на себя рассердившись за испытываемое смущение, он решительно приступил к делу.
Томик Шекспира тут же был отложен в сторону, однако никакого собрания сочинений в сундуке не оказалось – и довольно долго старший инспектор действительно не находил, к чему бы придраться. Годовые подшивки «Тит-битс», «Стрэнд» и «Панч» у него возражений не вызвали, а «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» за 1890 год вызвала решительное одобрение. Столь же одобрительно он отнесся к «Тайне Эдвина Друда», «Киму» и «Джентльмену-взломщику». Разрозненные томики Лэнга, в их первой жизни «синий», «малиновый» и «оранжевый», однако переплетенные заново, а потому утратившие цветовую гамму, какое-то время с сомнением держал в руках – но отдал должное нейтральному переплету и, усмехнувшись, присоединил их к стопке одобренной литературы. При виде нескольких дешевых, хотя и хорошей сохранности, изданий сильно поморщился, тем не менее решил не перечить своим словам о «книгах для отдыха констеблей».