Крупная плотва, которую местные рыболовы называют «сорожой», попадается довольно редко. Обычно мы ловили мелкую плотву, и она у нас шла для наживки при ловле щук и крупных окуней на кружки или на жерлицы.
Щука и окунь охотно берут плотву, но она очень скоро засыпает на крючке и не так бойка, как краснопёрка.
Пока я отцепляю с крючка плотичку, на первой удочке опять клюёт окунь. Его поклёвка так характерна, что сразу видишь, с кем имеешь дело. Окунь берёт смело, резко и глубоко утаскивает поплавок или сильно ведёт его в сторону. А так как ходят окуни почти всегда стайками, то уж если попал на стайку, наловить их можно быстро и много.
Зная по опыту, что рано утром или поздно вечером окуни гуляют на чистой воде, а в жару, днём, сонно стоят в тени коряг, под деревьями, под лопухами или у травы, я уж давно облюбовал себе это место около большого осокоря, спускающего свои ветви прямо над водой. И хотя ветви осокоря мне немного мешали, но зато я мог ловить окуней и под их тенью и немного правее, на открытом месте.
![На заволжских озерах (сборник) _23.jpg](https://litlife.club/books/268102/read/images/_23.jpg)
Скоро у меня в ведёрке стало тесно. Пора раскидывать жерлицы и распускать кружки. Я вынимаю из воды удочки, оставив только самую большую, с выползком, и иду к Михаилу Алексеевичу выбрать у него самых шустрых живцов. Крупных окуней и сорожек мы высаживаем в корзину — садок. На дно садка кладётся камень, садок закрывается крышкой-сеткой и на верёвке спускается в воду. Рыба из садка пойдёт на уху.
Вместе с Михаилом Алексеевичем мы осторожно насаживаем живцов на тройные крючки-якорьки жерлиц и расставляем жерлицы поближе к кустам.
Здесь, наверно, должны быть щуки, так как они любят держаться под кустами, корягами или прятаться в траве. Отсюда им удобнее нападать из засады. Щука не так боится удилища или жерлицы, как другие рыбы, зато прожорлива так, что уж если увидит поживу — обязательно схватит её, даже если очень сыта.
Охота на щуку — дело серьёзное. Тут уж одному управиться с жерлицами, кружками и удочками просто невозможно.
Мы начинаем ловить вдвоём. Михаил Алексеевич усаживается на такое место, откуда ему видны все жерлицы, и наблюдает за висящими над водой рогульками и за своими поплавками. А я сажусь в нашу замечательную «Борчагу», ставлю перед собой ведро с живцами, раскладываю удобно, под рукой, кружки и тихо отчаливаю от берега.
Отъехав подальше от жерлиц, разматываю один за другим кружки, устанавливаю глубину наплыва, ловлю в ведёрке живца, осторожно насаживаю его на тройничок и опускаю кружок в воду. Он, покачиваясь, остаётся за кормой. Следом за ним я распускаю веером второй, третий, четвёртый и пятый кружки.
Затем я отплываю подальше в сторону — посматриваю на красиво плавающие красные кружки, которые чётко выделяются на воде озера.
Солнце спустилось за деревья. Стало совсем тихо. Лишь неугомонные птичьи голоса да всплески рыбы нарушают тишину тёплого вечера.
Отсюда мне хорошо видно всё озеро с густыми тенями под деревьями и кустами.
Вон, слева от меня, на небольшой песчаной косе сидят на корточках друг перед другом Митя и Горка. Они что-то рассматривают на песке. Одно удилище у них воткнуто в песок, другое Митя держит в руке. Видимо, они поймали какую-то рыбку и теперь рассматривают её.
![На заволжских озерах (сборник) _24.jpg](https://litlife.club/books/268102/read/images/_24.jpg)
Прямо передо мной, на высоком берегу, в просвете между деревьями видна наша палатка. Внизу, наполовину скрытый высокой травой, сидит с удочками Михаил Алексеевич. Не видно только Андрея. Ну да, он, наверно, ушёл за тот поворот, где у него тоже есть своё местечко.
Михаил Алексеевич зачем-то машет мне рукой, потом срывается с места, подбегает к одной из жерлиц, берёт удилище в руки и выжидательно замирает.
Мне отчётливо видна белая, висящая над водой рогулька жерлицы. Она быстро крутится. Значит, щука схватила живца и разматывает леску. Но вот леска вся распустилась, натягивается, и размотанная жерлица наклоняется в сторону.
Михаил Алексеевич держит удилище обеими руками. Я слежу за ним, и мне хочется самому быть в это время на берегу. Кажется, что он не сумеет подсечь и упустит попавшуюся щуку. Но вот он резким движением подсекает и туго выбирает руками леску. Неожиданно леска ослабевает.
«Эх, сорвалась!» — думаю я с досадой.
Вдруг почти у самого берега что-то выскакивает из воды, сильно шлёпает по поверхности один, другой раз... Михаил Алексеевич ещё быстрее выбирает леску. Она вновь натягивается, чертит воду.
Нет, не сорвалась!
Прямо без подсачка Михаил Алексеевич выкидывает на берег щуку, бросается на траву, немного возится там, а потом поднимается и показывает мне свою добычу.
— Есть одна! — слышу я его негромкий голос. Митя и Горка услыхали всплески воды, бросили удочки и прибежали к Михаилу Алексеевичу.
— Папа, а дядя Петя поймал щуку? Нет ещё?
— Ух, сильна! Кило два будет! Да, Михаил Алексеевич? — спрашивает Горка.
— Папа, а я окуня большого поймал. Он у меня на кукане сидит. Только крючок мы не вынули. Так заглотал, что не достанешь. Пришлось оторвать.
Ребята разговаривали слишком громко и мешали Михаилу Алексеевичу. Он дал Мите своё удилище, и они с Горкой пошли опять на косу.
Михаил Алексеевич вновь намотал леску на рогульку, достал из садка нового живца и поставил жерлицу на то же самое место.
Только теперь я оглянулся на свои кружки — совсем забыл про них. Но они так же спокойно плыли, слегка покачиваясь и расходясь в разные стороны. Я считаю их: один... Вон, почти рядом, другой... третий... четвёртый... Этот кружок живец утащил далеко от других. А где же пятый кружок? Неужели щука угнала его?
Внимательно оглядываю озеро и не сразу нахожу свой пятый кружок. Он спокойно стоит у противоположного берега, около широких листьев белой лилии. Было немного досадно, что Михаил Алексеевич уже поймал щуку, а у меня все кружки плавают как неживые, без перевёрток.
Темнело быстро, и я уже с трудом мог следить за дальними кружками. Высокие золотые барашки облаков отражались в тихой воде озера. Неподвижно стояли деревья и кусты.
Митя и Горка перестали ловить и ушли к палатке. Из-за деревьев высоко к небу поднимался столб дыма. Это ребята нашли себе новое развлечение — разожгли костёр и затеяли около него какую-то игру,
— Оставляй кружки на ночь, пусть плавают. Пойдём уху варить, — сказал Михаил Алексеевич.
В самом деле, надо было кончать ловлю.
Пролетел вечерний ветерок. Посередине озера пробежала морщинистая дорожка ряби.
Я неохотно гребу к берегу, прохожу почти рядом с тем кружком, который прибился к лопухам лилий. Видно, как леска ходит под водой. Значит, живец хороший, бойкий.
«Хоть бы напоследок схватило! — думаю я. — Ведь почти рядом только что плеснулась щука. Даже неловко с пустыми руками к ребятам вернуться».
Но ничего не поделаешь! Я вытаскиваю лодку наполовину из воды, бросаю ещё раз взгляд на озеро, на кружки. Теперь мне виден всего лишь один кружок, который я только что миновал на лодке. Андрей стоит на берегу. Он принял от меня ведёрко, шарит в нём рукой, разглядывает оставшихся живцов.
Начинаю привязывать лодку. Вдруг Андрей в страшном волнении зашептал мне, дёргая за руку:
— Пётр Иванович, перевернуло!
Я как на пружинах подскочил, взглянул на озеро и увидел белеющий в сумерках перевёрнутый кружок. Он, словно волчок, вертелся на воде — это щука сматывала с его желобка намотанную леску.
Андрей уже столкнул лодку на воду. Мы вскочили в неё.
— Греби, Андрюша, скорее! Да не шлёпай веслом-то!
Дно лодки шуршало, подминая заросли лопухов. Я приготовился, перегнулся с лодки. Кружок встал на ребро и подгибал под себя упругие стебли лилий. Одной рукой я схватил кружок, другой рукой—леску и подсек. Леска натянулась в руке, задёргалась.
Попалась!
Выбирать леску было трудно — так она запуталась в зарослях кувшинок. Можно было упустить добычу и даже порвать леску.