Как видим, князь Владимир не сомневался в бессмысленности печенежской миссии Бруно и, более того, был убежден, что миссионеров ждет «постыднейшая» гибель. Он чуть ли не силой пытался удержать немецкого епископа в Киеве. Один ли страх перед печенегами руководил им? Или Владимир уже имел опыт христианской проповеди среди этого жестокого племени и знал о судьбе прежних проповедников?
В изображении Бруно Владимир — могущественный правитель своей страны, один из христианских государей Европы, стоящий на страже восточных окраин христианского мира от посягательств кочующего языческого врага. Вместе с тем он гостеприимный хозяин, заботливый по отношению к путнику и не желающий, чтобы тот пострадал в его земле или же за ее пределами. Без сомнения, он убежденный христианин; слова Бруно не оставляют и тени сомнения на этот счет. В начале XI века Западная и Восточная церкви еще не отреклись друг от друга; Владимир и Бруно относятся друг к другу как добрые христиане, не зная пока деления на католиков и православных. Любопытно, что Владимира окружают «старейшины» — очевидно, те самые, о которых так часто упоминает летописец.
Достигнув крайнего предела своего царства, Владимир попрощался с немцем-миссионером. «Обхватив руками, я нес крест Христов, распевая славную песнь: “Петр, любишь ли меня? Паси овец моих!” (Ин. 21: 15–17), — рассказывает Бруно. — По окончании песнопения господин послал к нам своего старейшину с такими словами: “Я проводил тебя [туда], где кончается земля моя и начинается вражеская. Богом прошу, не погуби свою юную жизнь к моему позору. Знаю, завтра, до третьего часа без пользы, без причины тебе суждено вкусить горькую смерть”. Я ответил: “Пусть Бог тебе откроет рай, как ты нам открыл путь к язычникам”».
Печенежская земля была отделена от Киева всего двумя днями пути. Вынужденный постоянно обороняться от вторжений, Владимир, наверное, внимательно следил за передвижениями кочевников. Но на этот раз он несколько ошибся в расчетах. Два дня беспрепятственно двигались Бруно и его спутники по Печенежской земле и лишь на третий день были схвачены язычниками. Несколько раз печенеги порывались убить пришлых миссионеров, подвергли их бичеванию, но все же сохранили жизнь и допустили в свои становища. «Так, по сотворению чудотворного Господа и наиценнейшего Петра, пробыли мы среди того народа пять месяцев; три части их земли мы обошли, четвертой не достигли… Обратив в христианство около тридцати душ, мы с помощью перста Божия установили мир, который, как те говорили, никто, кроме нас, не мог бы установить… По этой причине я пришел к господину русов, который, Господа ради, удовлетворяя мою просьбу, дал в заложники сына. И мы посвятили в епископы одного из наших, которого вместе с сыном он поместил посреди земли [печенегов]. И установился к вящей славе и хвале Спасителя Бога христианский закон в наихудшем и жесточайшем народе из всех язычников, какие есть на земле».
Священники-миссионеры исполняли в те времена и дипломатические поручения. Возможно, заключая мир с печенегами, Бруно действовал по просьбе и от имени князя Владимира. Проявляли ли заинтересованность в этом иные державы (скажем, Германия или Польша), сказать трудно.
Мир с Печенежской землей пришелся кстати для Руси. Немецкий епископ сообщает, что в качестве заложника в Степь был отправлен один из сыновей Владимира. По общему мнению историков, этим сыном являлся Святополк. Но основание для такого суждения — тот факт, что в дальнейшем, во время междоусобной войны с Ярославом, Святополк будет действовать в союзе с печенегами, — кажется недостаточным. Святополку к 1007–1008 годам было около тридцати лет; он княжил в Турове, на западе Русской земли, и был слишком заметной и уже вполне самостоятельной фигурой, чтобы исполнять роль заложника. Скорее Владимир мог послать к печенегам кого-то из своих младших сыновей — одного из тех, чье имя впоследствии исчезает со страниц русской летописи. Разумеется, какие-то заложники — и притом достаточно знатные — были взяты в Киев с печенежской стороны.
Как долго продержался мир, заключенный Бруно, сказать трудно. Во всяком случае, в 1013 году Русь воевала с печенегами. До этого времени никаких сведений о русско-печенежских столкновениях нет.
Ничего мы не знаем и о судьбе печенежской епископии, основанной Бруно. Судя по более чем скромным результатам печенежской миссии (обряд крещения за пять месяцев приняло лишь около тридцати человек), ее перспективы были безрадостными. Скорее всего, новопоставленному епископу вскоре пришлось покинуть свою паству[125].
Печенежская миссия епископа Бруно, по-видимому, имела еще одно немаловажное последствие для Руси, касающееся русско-польских отношений. Покинув Киев, Бруно отправился в Польшу к князю Болеславу. Помимо прочего, он, вероятно, хотел поклониться мощам святого Адальберта Пражского, которые покоились в кафедральном соборе города Гнезно, столицы Болеслава. Несомненно, Бруно был радушно встречен правителем Польши. В тот момент Болеслава более всего занимали «западные» связи немецкого епископа. Болеслав вел войну с германским королем Генрихом II, в которой Польше противостояла целая коалиция в составе Германии, Чехии, а также славян-лютичей. Бруно, лично знавший Генриха и пользовавшийся его доверием, мог помочь Болеславу заключить выгодный мир. (И в самом деле, в уже упомянутом письме к германскому королю, написанном в Польше, Бруно будет настойчиво убеждать того разорвать союз с язычниками-лютичами и помириться с польским князем.) Но и обстановка к востоку от Польши не могла не волновать Болеслава. Разумеется, он внимательно расспросил Бруно о результатах его печенежской миссии и об обстановке на Руси и в стране печенегов.
Среди отечественных историков распространено мнение, согласно которому в Киеве и Печенегии Бруно действовал главным образом в интересах Болеслава, а следствием печенежской миссии немецкого епископа стало образование польско-печенежского союза, прямо направленного против Руси{447}. Думаю, однако, что это сильное преувеличение. Епископ Бруно был одержим идеей союза европейских христианских государств с целью совместных действий против язычников во имя утверждения христианства во всем языческом мире. Порицавший Генриха II за недостойный христианина союз с язычниками-лютичами, Бруно никак не мог в то же самое время содействовать заключению такого же союза с язычниками-печенегами польского князя Болеслава.
Очевидно, что он был сторонником польско-русского сближения и привлечения обеих стран к совместной борьбе с язычеством. Искренность же своих убеждений Бруно доказывал всей своей жизнью, которую готов был принести в жертву и в Печенегии, и в других языческих странах. Так, из Польши Бруно отправился для проповеди христианства к язычникам пруссам и погиб где-то на границе Пруссии и Руси в феврале или марте 1009 года. Другое дело, что миссия Бруно, независимо от политических пристрастий немецкого епископа, могла привести к политическим контактам между Болеславом и печенежскими «князьями». Поставленный Бруно печенежский епископ-немец, останься он в живых, рано или поздно должен был появиться в Польше, куда удалился сам Бруно. Болеслав же вовсе не разделял убеждений своего друга-миссионера.
И действительно, в войне с Русью в 1013 году Болеслав будет действовать совместно с печенегами, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что он натравливает язычников на христиан.
Никоновская летопись рассказывает о проповеди христианства и среди других соседей Руси — волжских болгар. В 990 году, сообщает летописец XVI века, «послал Владимир философа, нарицаемого Марком Македонянином, в Болгары, то есть в агаряны, которые называются также измаилтянами, и сарацинами… и бесерменами… и татарами, и многими другими именами демонскими». Летописец привел слова Владимира, обращенные к «философу» Марку: «Ты же иди к ним и проповедуй им Слово Божие, да уверуют в Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и да крестятся Божественным Его крещением, и с нами единоверны и единосоветны будут, и небесных благ сподобятся». «Философ же отправился в Болгары и много учил их Слову Божию», однако успеха не добился и возвратился к Владимиру в Киев; «и много чествован был им и всеми похвален». «В том же году пришли из Болгар к Владимиру в Киев четыре князя и просветились Божественным крещением; Владимир же чествовал их и одарил щедро»{448}.
125
Было бы весьма заманчиво предположить, что воспоминания именно о миссии Бруно и о принявших от него крещение печенежских князьях отразились в цитированных выше известиях Никоновской летописи. Но, как отмечалось выше, могут быть и другие объяснения появления этих летописных статей.