Но одно известно наверняка. В 992 году — очевидно, в связи со смертью Мешка и хорватским походом Владимира — Русь и Польша оказались на грани большой войны. Об этом свидетельствуют так называемые Хильдесхаймские анналы, составленные в 20-е и 30-е годы XI века. Согласно этому источнику, германский император Отгон III собирал войска союзных ему государей — чешского, баварского и других — под Бреннанбургом (Бранденбургом), намереваясь начать оттуда наступление против восставших полабских славян. «Болеслав же, сын Мешка, никак не мог сам прийти к господину королю — ведь ему предстояла великая война против русских…» — констатирует немецкий хронист{425}.
Болеслав все же направил под Бранденбург часть своего войска, в том числе и «особенно верных» ему воинов. Это, вероятно, свидетельствует о том, что военные действия против Руси так и не были начаты им. В самом деле, новый правитель Польши был слишком озабочен тем, что происходило в его собственной державе, упрочением собственной власти и обстановкой на западных рубежах страны, чтобы открыто воевать с Владимиром. Владимира же, в свою очередь, отвлекла от Польши угроза вторжения печенегов. По-видимому, вскоре между двумя странами был заключен мир[116]; во всяком случае, статья 996 года прямо утверждает, что князь Владимир «жил в мире с окрестными князьями» — в том числе польским. Полномасштабная война между Русью и Польшей начнется лишь спустя два десятилетия, в 1013 году, хотя ее неизбежность ощущалась уже в начале 90-х годов X века.
В событиях 992 года Польша и печенеги оказались естественными союзниками. Я не думаю, что уже тогда между ними был заключен какой-либо договор. Однако впоследствии Болеслав, конечно же, учтет те огромные выгоды, которые будет сулить ему союз с кочевниками, и, готовясь к войне с Владимиром, заручится поддержкой печенежских «князей».
Нашествие печенегов, последовавшее после возвращения Владимира из хорватского похода{426}, смешало многие планы киевского князя.
«…Когда возвратился Владимир с хорватской войны, пришли печенеги по той стороне, от Сулы…» — продолжает свой рассказ киевский летописец.
«Та сторона» — это левобережье Днепра (сам Киев, напомню, находится на правом берегу). Сула — левый приток Днепра. В течение более чем двух столетий она будет служить естественной границей между Русью и Степью. Переправившись через Суду, печенеги устремились к Киеву. Владимир был вынужден выступить им навстречу. Судя по тому, что он успел собрать значительное войско, включавшее не только дружину, но и ополчение, и встретил врага у реки Трубеж — ближайшей к Суле водной преграды, князь заранее знал о наступлении врага.
Дальнейший рассказ летописца хорошо известен, поскольку содержит красочное предание о подвиге киевского богатыря-кожемяки, спасшего родную землю:
«Владимир пошел против печенегов и встретил их на Трубеже, у брода, где ныне Переяславль. И встал Владимир на этой стороне, а печенеги на той, и не смели ни наши на ту сторону перейти, ни те на эту. И подъехал князь печенежский к реке, вызвал Владимира и сказал ему: “Выпусти ты своего мужа, а я своего, и пусть борются. Если твой муж одолеет, не будем воевать три года, если же наш муж одолеет, то будем за три года воевать”. И разошлись порознь. Владимир же вернулся в свой стан и разослал биричей[117] по стану, спрашивая: “Нет ли такого мужа, чтобы мог схватиться с печенежином?” И не нашелся такой. Наутро приехали печенеги и привели своего мужа, а у наших никого не оказалось. И стал тужить Владимир, посылая по всему своему войску. И пришел к князю один старый человек, и сказал ему: “Княже! Есть у меня один меньшой сын дома. Я с четырьмя вышел, а он дома остался. С детства никто его бросить оземь не мог. Однажды случилось мне бранить его, а он кожу мял — и рассердился он на меня, и разодрал череви[118] руками”. Услышав это, обрадовался князь и послал за ним. И привели его к князю, и поведал ему князь все. Он же отвечал: “Княже! Не знаю, смогу ли я с ним схватиться. Испытайте меня: нет ли быка, великого и сильного?” И нашли быка, великого и сильного. И повелел тот разъярить быка, приложив к нему раскаленное железо, и пустили быка, и побежал бык мимо него, и схватил он быка рукою за бок, и вырвал кожу с мясом, сколько рука захватила. И сказал ему Владимир: “Можешь с ним бороться!”
Наутро пришли печенеги и стали звать: “Нет ли мужа? Вот наш готов!” Владимир же той ночью повелел вооружиться. И приступили обе стороны. Выпустили печенеги своего мужа — был он зело превелик и страшен. И выступил муж Владимиров, и увидел его печенежин, и посмеялся, ибо был тот среднего роста. И размерили место между обоими полками, и пустили их к себе[119]. И схватились они, и стали крепко держать друг друга. И удавил тот печенежина руками до смерти, и ударил им оземь. И кликнули (наши. — А. К.), и побежали печенеги, а Русь погналась за ними, избивая, и прогнали их.
И обрадовался Владимир, и заложил город на броде том, и назвал его Переяславль, потому что переял славу отрок тот[120]. И сделал его Владимир великим мужем и также отца его. Владимир же возвратился в Киев с победой и со славой великой»{427}.
Этот яркий рассказ вызвал живой интерес у переписчиков летописного текста, и большинство поздних книжников дополняли и приукрашивали его. Так, натуралистические подробности поединка между печенегом и русским приведены в Летописце Переяславля Суздальского, памятнике XV века:
«…И схватились оба, и начал татарин (печенег. — А. К.) крепко давить его. Сей же схватил его за плечи и за шею, захватил и стиснул его и начал держать, не сдавливая. И вскоре задергал печенежин руками и издох в руке его, потому что не давал тот ему ни единожды вздохнуть. И узрев его мертвым, ударил им оземь, и разошлось нутро его, и рассыпались кости».
В «Истории Российской» В.Н. Татищева приведена другая подробность: «…Вскоре ударил усмарь (кожемяка. — А. К.) печенежина головою в брюхо его, от чего печенег, не устояв, пал на землю; усмарь же убил его ногою»{428}.
Летописный рассказ, несомненно, основан на каком-то дружинном предании, повествующем о подвиге одного из «великих мужей» (то есть бояр) князя Владимира. Автор «Повести временных лет» не знал его имени. (Имя Переяслав, упоминаемое в отдельных списках летописи, конечно, не в счет: оно явилось следствием неправильного прочтения первоначального текста.) Напротив, позднейший автор Никоновской летописи называет отрока Владимира по имени — Яном Усмошвецом (то есть Кожевенником, от древнерусского слова «усма» — выделанная кожа), и рассказывает о других его подвигах, совершенных совместно с богатырями Владимира, в частности, с Александром (Алешей) Поповичем. Мы еще будем говорить об этих преданиях Никоновской летописи, в которых князь Владимир Святославич уже полностью отождествлен с былинным Владимиром Красное Солнышко и в которых действуют былинные, а не исторические герои. Не относится ли к ним и упомянутый Ян Усмошвец, сказать трудно.
Подвиг юноши-кожемяки, спасшего родную страну от врагов, нашел отражение и в народных сказках восточных славян — украинской (о Кирилле Кожемяке) и русской, записанной на Тамбовщине (о Никите Кожемяке).
Само же летописное сказание составлено, вероятно, значительно позже описываемых событий. Это следует хотя бы из приведенного в нем народного объяснения названия города. Из летописей мы знаем, что город Переяславль существовал задолго до князя Владимира. (О нем упоминает договор Руси с греками 907 года.) В 992 году Владимир, вероятно, заложил новый «город» в смысле возведения новых стен, укреплений (остатки которых обнаружены археологами), может быть, даже на новом месте, но города заново не переименовывал.
116
О прибытии к Владимиру послов Болеслава Польского сообщает Никоновская летопись под 992 годом. (Хорватский поход Владимира датируется в ней 995 годом.) Однако возможно, что это сообщение лишь дублирует известие статьи 996 года «Повести временных лет».
117
Биричи — глашатаи.
118
Череви (черевики) — кожаная обувь.
119
В Лаврентьевском списке читается: «Пустиша я к собе». В зависимости от того, кого понимать под местоимением «я» (по-древнерусски «их»), текст можно перевести двояко: либо «пустили их (поединщиков) друг против друга», либо «пустили их (печенегов) на свою сторону реки».
120
В ряде списков «Повести временных лет» (Радзивиловском, Академическом) и некоторых других летописях название города объяснено по-другому: «зане Переяслав отроку тому имя».