Годфри встретил мой скептический взгляд сдержанным кивком:
– Ирен права. В нем есть нечто странное. Очевидно, что он жил вне белого общества в Индии и прилегающих к ней областях. В таком климате англичане редко становятся ренегатами-одиночками без веских причин.
Я с неохотой направилась обратно в спальню, переполняемая сомнением и страхом. И любопытством.
– И пока будешь там, – добавила Ирен своим великолепным оперным sotto voce[16], который достиг моих ушей, когда я уже открывала дверь, – постарайся узнать, почему он получил такое интригующее прозвище – Кобра.
Меня невольно передернуло, потому что я терпеть не могу змей.
Глава восьмая
Разговор перед сном
– Ваша… подруга – решительная женщина.
Я встала, чтобы открыть шторы. Уж раз я собираюсь пролить свет на положение моего давнего знакомого, настоящий дневной свет поспособствует созданию соответствующей атмосферы искренности. Кроме того, мне было не по себе от тихой сумеречной интимности комнаты больного, как и от знакомой, но сильно изменившейся фигуры в постели. Я распахнула шторы, и ясный утренний свет залил все вокруг.
– Ирен приходится быть решительной, – заметила я, с фальшивым спокойствием усаживаясь на стул у кровати. Роль следователя была мне в новинку.
– Расскажите мне о ней, – предложил он после паузы. – Сначала я решил, что вы служите в доме Нортонов. А на самом деле вы просто друзья?
– Да, так и есть, – сказала я, улыбнувшись его заблуждению. – Кроме того, я помогаю Годфри с некоторыми адвокатскими делами и – хотя вряд ли кто-то отважится утверждать, что помогает Ирен, потому что она слишком независима, – я также стараюсь быть полезной и ей. Я не совсем работник, но и не член семьи. Полагаю, я вполне заслуживаю обвинений в праздности и пустой трате времени.
– Вы стараетесь быть полезной, – сдержанно повторил он. – Это больше, чем сделал я за много лет, с тех пор как видел вас в последний раз в доме на Беркли-сквер.
– Уверена, желание спасти жизнь человека – это высшая форма полезной деятельности.
– Вы не изменились с годами, – сказал он, резко меняя тему.
– Конечно изменилась. Мне уже за тридцать.
Он улыбнулся:
– Мне тоже, но женщине не следует так легко признаваться в подобных вещах.
– Я не из тех женщин, которые видят смысл в жеманстве, мистер Стенхоуп. Зачем скрывать свой возраст, чтобы обмануть кого-то и, вероятнее всего, саму себя?
Он уставился на меня с некоторым удивлением, как будто только что обнаружил – упаси бог – что я достойна восхищения. Я не привыкла, чтобы ко мне относились таким образом, хотя часто наблюдала, как лучи подобных эмоций изливались на Ирен.
– Я очень удивлен, что встретил вас здесь, в Париже, да еще при таких обстоятельствах, – продолжил он.
– Как вы правы, мистер Стенхоуп! Ну просто с языка у меня сняли.
Он снова нахмурился, как мальчик, которого отшлепали:
– Не припомню, чтобы раньше вы разговаривали так бойко.
– Ох! – При воспоминании о нашей юности я почувствовала странную терпкость, стягивающую язык, которую даже сейчас не в силах объяснить. – Тогда я была гораздо моложе и ничего не повидала в мире.
– А много ли мест в мире вы повидали теперь? – Его тон был так насмешлив, что невольно обидел меня. Конечно, он ожидал, что деревенская мышь не высовывала носа дальше погреба в доме священника. Впрочем, я сама понимала, что не мне тягаться с экзотическими приключениями, из которых состояла его жизнь.
Я неловко спрятала руки в подол, потому что совершенно не знала, куда их деть, когда они не были заняты делом. И разумеется, Люцифер, который раньше довольно покорно сидел на подоконнике, проследовал ко мне на колени. Мистер Стенхоуп ждал моего ответа.
– Я работала продавщицей тканей в универмаге Уитли и машинисткой в Темпле. Я удостоилась чести, если можно так выразиться, видеть несколько свежих трупов и раскрыла тайну зашифрованной карты, которая привела к археологическим сокровищам. Я была в Богемии и видела короля, хотя он не слишком мне понравился. Я также познакомилась с будущей княгиней, и она мне понравилась, несмотря на предубеждение. Зато мне вовсе не нравятся Сара Бернар и Оскар Уайльд, сколько бы они ни утверждали, что ценят меня; кроме того, я не испытываю ничего, кроме самого глубокого отвращения, к змеям, атласным домашним туфлям, французской кухне и ужасному Казанове. Люцифер тоже не из числа моих любимцев, однако я никогда не стала бы плохо с ним обращаться.
Бедный мистер Стенхоуп безуспешно попытался приподняться на перьевых подушках, соперничающих пухлостью и пышностью с французской выпечкой:
– Король Богемии? Княгиня? Бернар и Уайльд? Казанова и Люцифер? Боюсь, лихорадка еще меня не отпустила!
Меня обрадовало его волнение – признак того, что к нему возвращаются силы, и я погладила черного кота, который, по крайней мере, выглядел милым, хотя далеко не всегда вел себя соответствующим образом:
– Вот это Люцифер. Он настоящий перс. Подарок, который я получила от Ирен по приезде сюда в прошлом году. Могу добавить, что я его совсем не просила.
– Афганец, – произнес мистер Стенхоуп горько. – Эта порода из Афганистана. Перс – неправильное название.
– Скажем честно, и подарок неправильный, – заявила я. – Но вы хотите сказать, что эти кошки происходят из той горестной земли, где вы сражались в битве при Май… Мой…
– К счастью для вас, ничего вашего в этой истории нет. Битва при Майванде названа по непримечательной деревне в тех местах.
Люцифер, как и все кошки, понял, что речь идет о нем, и, наслаждаясь вниманием, беззвучно перепрыгнул на кровать и прокрался по ней, изучая ее обитателя.
– Он красивый парень, – одобрительно заметил Стенхоуп. – Эта великолепная порода кошек – единственный экспортный продукт той злосчастной земли, где я провел столько времени, зарываясь в песок, как скорпион. Должно быть, вы имели в виду домашних животных, которых назвали столь причудливыми именами: Король Богемии, Бернар и Уайльд.
– Вот уж нет! Пусть мне не нравятся эти личности, но я никогда не сравнила бы их с животными. Это было бы весьма… неуважительно – без сомнения, по отношению к животным. Нечто вроде…
– Нечто вроде того, что сделала бы ваша подруга мадам Нортон.
– Точно, – утвердительно произнесла я. – Ирен иногда бывает поразительно непочтительна. Но она не имеет в виду ничего плохого.
– Конечно нет. – Судя по голосу, я его не убедила, но, прожив столько лет с Ирен, я привыкла, что окружающие не верят моим объяснениям.
– Почему же вам так не понравился мистер Уайльд? – спросил Стенхоуп. – Я много слышал о нем в кафе с тех пор, как приехал в Париж.
– Вы посещали кафе?
– Только на окраине. Но расскажите, чем вас обидел Уайльд.
– Прежде всего, он слишком галантен с дамами, вечно пускается в изощренные метафоры в нашу честь и бросает цветы и остроты к нашим ногам. Допустим, я мало знаю о мире, но уверена, что ничего хорошего из этого не выходит. Он был весьма увлечен Ирен и, как ни странно такое говорить, по ее утверждениям, питал нежные чувства и ко мне.
– А мадам Сара Бернар?
– Абсолютно аморальная и чрезвычайно своевольная женщина. Она позволила Ирен сражаться на дуэли, переодевшись ее сыном, можете себе представить? Я старалась это остановить, но Сара, хоть она и небольшого роста, обладает чудовищной силой. И я вовсе не уверена, что волосы у нее натурального цвета.
Мой собеседник затряс головой:
– Боюсь, меня все еще мучают приступы бреда, мисс Хаксли. Картина, которую вы нарисовали, значительно отличается от того, что я ожидал от нашей тихой гувернантки из дома на Беркли-сквер.
– Временами мне самой тоже кажется, что моя жизнь с тех пор стала похожа на бред, мистер Стенхоуп. Но если честно, большей частью она чрезвычайно скучна, пока Ирен не увлечется очередной головоломкой.
16
Вполголоса (ит.).