— Боже мой, боже мой! — сказал император Кутузову. — Как это могло произойти? — Окруженный офицерами, он почувствовал себя лучше.
— Ваше величество, разве можно выиграть сражение, если войска растянуты на четырнадцать верст? Я докладывал вашему величеству…
— Да, вы говорили мне, что надо действовать иначе. Но вы должны были быть настойчивы. У вас глубокий разум, у вас опыт.
— Простите меня, ваше величество, но я знал, что, позволив себе быть настойчивее, я стал бы несносен вам. На мое место вы назначили бы австрийца, и тогда могло быть еще хуже. Русские войска дрались безупречно, ваше величество.
— Сейчас не время для разговоров. Прошу вас сделать все, чтобы сохранить моих славных героев.
Переговорив с Кутузовым, император поехал и дальше верхом, так как коляска его потерялась. Однако он мог проехать только семь верст. Трудности, перенесенные в сражении, прискорбные неудачи, ночное ненастье усилили недомогание, и государь остановился в селении Уржице.
После успокоительного сна Александр Павлович продолжал путь вместе с отступавшими войсками в Чейч. Расстояние было небольшое, и в то же утро оба императора и Кутузов приехали на сборный пункт.
В Чейч солдаты многих полков приходили перемешанные между собой и без ранцев, ибо снимали их перед боем, а возвращаясь из огня, не попадали на место, где их оставляли.
Только на третий день прибыла к императору его собственная коляска и он смог переменить обувь, белье и одежду. Теперь, окруженный генерал–адъютантами, генералами и тайными советниками, он оправился от тяжких переживаний, но забыть свое одиночество в день Аустерлицкой битвы Александр Павлович не смог всю свою жизнь.
Из Чейча императоры отправились, сопровождаемые тремя полками. Впереди были лейб–гусары, за ними следовали коляски императоров, а позади шли кавалергарды и конная гвардия.
Генерал Кутузов остался распоряжаться войсками.
«Я сделал все, — утешал себя Александр, трясясь по ухабистым дорогам, — что зависело от сил человеческих. Если бы Макк не растерял армию под Ульмом, если бы король прусский объявил войну немедленно после нарушения французами нейтралитета, если бы король шведский не затруднял движение войск на севере, если бы англичане пришли вовремя на театр войны и, вообще, лондонский двор оказал более деятельности с той минуты, как ему нечего было опасаться высадки французов, то мы удержали бы Бонапарта, не дозволили бы ему сосредоточить противу нас все свои силы и дела приняли бы другой оборот».
Александр прибыл в Гатчину 8 декабря. Встречать его выехали обе императрицы. На следующий день в четыре часа утра он прибыл в Петербург и слушал молебен в Казанском соборе. Жители столицы могли приветствовать государя только во время развода на Дворцовой площади.
Три дня император отдыхал и не занимался государственными делами. Он не мог равнодушно смотреть на окружавших его придворных. Ему претило угодничество и лесть. Он думал, что каждый из них предал его в ту аустерлицкую ночь.
Тринадцатого декабря кавалерская дума святого Георгия, будучи преисполнена благоговения к великим подвигам, которыми монарх лично подавал пример войску, осмелилась просить его величество возложить на себя знаки ордена святого Георгия.
Старший кавалер князь Прозоровский поднес всеподданнейший доклад, а канцлер князь Куракин — знаки ордена первого класса.
Император препоручил им благодарить думу «за внимание к таким деяниям его, которые он почитает своей обязанностью» и объявить, «что знаки первого класса сего ордена должны быть наградой за распоряжения начальственные, что он не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своему союзнику, который всеми оными действиями распоряжался по собственным своим соображениям, что потому не думает он, чтобы все то, что он в сем случае сделал, могло доставить ему сие отличие, что во всех подвигах своих разделил он только неустрашимость своих войск и ни в какой опасности себя от них не отделял, и что сколь ни лестно для него изъявленное кавалерской думой желание, но, имея еще единственный случай показать личную свою храбрость и в доказательство, сколь он военный орден уважает, находит теперь приличным принять только знак четвертого класса».
Отказался от знаков ордена святого Георгия первого класса Александр Павлович вовсе не из–за скромности, но по мотивам более серьезным. Он попытался снять с себя ответственность за поражение при Аустерлице.
Аустерлицкая битва не прошла даром для императора. Характер его круто изменился. Если раньше он был доверчив, ласков и обладал кротким характером, то после Аустерлица сделался подозрительным, строгим до безмерности и вовсе не терпел противоречий. Только к одному Аракчееву он по–прежнему относился с доверием, и Алексей Андреевич все чаще и чаще возбуждал гнев императора против сановников и царедворцев.
И воззрения молодого императора изменились. Что раньше считал он главным и перед чем преклонялся, то теперь считал вредным, подлежащим искоренению.
На утреннем докладе генерал–губернатор Вязмитинов положил на письменный стол императора небольшой листок, в котором недовольство общества выражалось эпиграммами. Кто–то старательно вывел лиловыми чернилами:
«Грех умер, право — сожжено. Доброта — сжита со света. Искренность — спряталась. Справедливость — в бегах. Добродетель — просит милостыню. Благотворительность — арестована. Отзывчивость в сумасшедшем доме. Правосудие — погребено под развалинами права. Кредит — обанкротился. Совесть — сошла с ума и сидит на весах правосудия. Вера — осталась в Иерусалиме. Надежда — со своим якорем лежит на дне морском. Любовь — от холода заболела. Честность — вышла в отставку. Кротость — заперта за ссору на съезжей. Закон висит на пуговках у сенаторов. И терпение скоро лопнет».
— Откуда? — спросил император, внимательно до последнего слова прочитав листок.
— Из Москвы шлют, ваше величество.
Александр подумал, что не напрасно он восстановил тайную экспедицию, и отложил листок в сторону.
В самом конце декабря в морозный ясный день министр иностранных дел князь Чарторыйский и министр коммерции граф Румянцев докладывали императору о посольстве Николая Петровича Резанова в Японию.
Донесение князя Чарторыйского о неудаче посольства к японскому императору Александр Павлович встретил спокойно. Все это теперь казалось далеким, где–то за тридевять земель.
— Что ж, — сказал он, — насильно мил не будешь. Подождем. А где мой камергер Резанов?
— Он остался в Америке, для образования тамошнего края.
— А–а, очень жаль… Он просил меня перед отъездом определить сына в Пажеский корпус. Проверьте, граф Николай Петрович, где его сын?
— Слушаюсь, ваше величество!
— Меня беспокоит, ваше величество, — сказал князь Чарторыйский, — донесение камергера Резанова от восемнадцатого июля.
— Что вас беспокоит, князь?
— Позвольте вам напомнить, ваше величество, вот здесь, — Чарторыйский указал на подчеркнутое красным карандашом место в донесении. — Резанов пишет: «Я не думаю, чтобы ваше императорское величество вменяли мне в преступление, когда, имев теперь достойных сотрудников, каковы господа Хвостов и Давыдов, и помощью которых выстроя суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матмае селенье их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх…»
— Пустое затевает Резанов. — Император вынул платок и, скрывая зевок, сделал вид, будто вытирает лицо.
— Послушайте дальше, ваше величество. «…Между тем услышал я, что они и на Урупе осмелились учредить факторию. Воля ваша, всемилостивейший государь, накажите меня как преступника, что, не сождав повеления, приступаю я к делу, но меня еще более совесть упрекать будет, ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую собой славе твоей, а особливо когда вижу, что могу споспешествовать исполнению великих вашего императорского величества усмотрений!»
Князь Чарторыйский отложил бумагу и посмотрел на императора.
— Резанов честно служит мне, — подумав, сказал Александр. — Как служил моему отцу и моей бабушке.