Когда она открыла глаза, с потолка сыпалась земля, а мать ее шептала что-то бессвязное. Акулина же Ивановна, обхватив Кольку, плакала — тихо, словно боялась разбудить ее, Валю. Отец выглядывал из склепа и негромко говорил:
— Уймитесь! Это шальная… Разве ему попасть в нас? Мы… точка. — И спускаясь уже обратно в убежище: — В грядку с морковью попал. Весь огород, гадина, попортил.
Валя села. С замиранием сердца вслушивалась в одинокое уханье рвущихся где-то не очень далеко бомб да в неистовую стрельбу зениток, а думала о Петре.
Старший оперуполномоченный посоветовал Холмогорову с Буровым поиск диверсантов вести мелкими группами и сразу по всей территории, отведенной роте. На следующий день так и сделали.
Варфоломееву участок достался дальний. До него шли взводом, а потом рассыпались по отделениям.
Курочкин вывел свое отделение на лесную опушку.
По косогору раскинулось ржаное поле. Град обошел его стороной, и рожь стояла здесь невыбитая, густая, сильная.
Нигде не было видно ни души.
Карпов поставил к ногам коробку с дисками от ручного пулемета Чеботарева и, восхищаясь рожью, залитой лучами солнца, начавшего уже припекать, растянул:
— Хоро-ша-а! — Он посмотрел на Чеботарева, который мало что понимал в хлеборобстве, так как вырос на севере Сибири, и добавил: — О таку косу сломаешь.
Далеко в поле Закобуня заметил шалашик. Красноармейцы настороженно посмотрели на его чуть поднявшийся над рожью темноватый конус. Послышалась команда Курочкина, и отделение, крадучись, пошло вперед цепью. Потом ползли.
Метрах в пятидесяти от шалашика Чеботарев увидел среди ржи валун. Подобравшись к нему, неслышно раскрыл ножки пулемета и бесшумно поставил их на скользкий камень. Рядом, все же брякнув коробкой, примостился Карпов. Шипя на него, Чеботарев стал прилаживаться для стрельбы по шалашу.
Курочкин был уже где-то справа от шалаша, а Закобуня и Сутин — слева. Другие бойцы подползали к нему с тыла.
Вскоре Закобуня вскочил и пружинистым кошачьим шагом ринулся к шалашику. Метрах в десяти от него он упал и крикнул:
— Выходи, кто есть!
Смотревшая на Чеботарева сторона шалашика качнулась, из него, неторопливо раздвинув ветки ольшаника с жухлой листвой, показалась седая взлохмаченная голова старика.
Первым поднялся Карпов, за ним — Чеботарев.
— Ну и чучело! — направляясь к шалашу, засмеялся Карпов.
Сконфуженный Закобуня встал и выругался по-украински.
Лежал еще только Сутин. Поравнявшись с ним, Чеботарев сказал ему с ехидством в голосе — после разговора с Зоммером он никак не мог настроить себя на равнодушное отношение к Сутину:
— Вставай, Аника-воин! Или трусишь? А вдруг старик… выстрелит?
— Не трушу, а осторожность… должна… — проговорил Сутин не смутившись и поднялся. — Там, за его спиной, может, кто и есть! Мало ли как бывает. — Он начал очищать с запачканных брюк грязь, а сам поглядывал на старика и сопел себе под нос: — Сатана проклятая, теперь опять заставят мыть…
Закобуня подошел к старику вместе с Чеботаревым. Поглядывая на дробовик в руках колхозного сторожа, он сказал шутливо:
— Так, деда, фашистские диверсанты у тебя всю рожь спалят — в неположенное время дрыхнешь.
Старик был глуховат. Опершись на ружье, как на посох, он выставил левое ухо и старался уловить, что ему говорят. Появившийся из-за шалаша Курочкин спросил у него по-командирски требовательно:
— Ночью тихо тут у тебя было? Подозрительные не проходили? Немцы не пролетали?
Дед не расслышал. Курочкин повторил, прокричав ему в волосатую раковину уха и показывая на небо рукой.
— Летать-то кто-то полетывал, — заулыбался дед в курчавую седую бороду и пошутил: — Бомбить вот никто не бомбил: цель мала. И что проку этакого убить — мне и так скоро помирать.
Все засмеялись, кроме Курочкина, который снова прокричал старику:
— Я серьезно спрашиваю: чужие, диверсанты не проходили?
— За кого ты меня считаешь, сынок? — обиделся дед. — Да увидел бы, словил бы… Как я разрешу врагу по нашей земле ходить?! Я все ж вооруженный! — И дед, строго поглядев в глаза Курочкину, погладил похожей на лопату сухой ручищей изъеденный ржавчиной ствол ружья.
Кто-то усмехнулся:
— Рожь-то зеленая! Что ее стеречь?
— Извини, дедусь, потревожили, — прокричал не то с издевкой, не то ради вежливости Курочкин и приказал бойцам идти к опушке.
— Сам понимаешь, служба, — засмеялся Закобуня.
— Служба, служба, — уже вдогонку проговорил дед, расслышав, видно, только последнее слово.
До полудня отделение просмотрело весь свой участок. Домой, в Вешкино, возвращались уставшие, с мокрыми от пота спинами, потому что горячо пекло солнце.
Дорога вывела к полю, избитому градом.
— Ждали, ждали колхознички урожая, а дождались… — тоскливо поглядывая васильковыми глазами на прибитые к земле, измолотые стебли овса, отметил Закобуня.
Кто-то сзади ответил:
— Не везде же выбило. Вон рожь-то какая! Видел ведь?! Град прошел полоской.
— Полоской… Что ж, что полоской. На этой полоске твоей, поди, столько выбило, что город прокормить можно, — не удержался Карпов.
— Овсом-то? — не разобравшись в сути разговора, решил блеснуть умом Сутин.
Никто ему не ответил. Закобуня и Карпов, любившие землю каждый по-своему, поглядывали на овес скорбно-скорбно.
На шоссе, откуда уже слышалось урчание моторов, решили выйти прямо через лес. Напали на тропу, которая, то и дело теряясь, вывела в редколесье. Дальше начиналось болото. Позавчерашняя гроза напоила его водой, и оно сделалось непроходимым. Но Курочкин, понимая, что все устали, решил скорее выйти на шоссе, которое, судя по шуму машин, было совсем недалеко, и сказал:
— Преодолеем. На то мы и бойцы Красной Армии.
Где проваливаясь в гнилую, черную жижу, а где прыгая с кочки на кочку, преодолели его и оказались у шоссе.
Передохнув на обочине, двинулись по шоссе к Вешкину. Нагнали цепочку беженцев. Старичок лет семидесяти толкал тачку, нагруженную чемоданами и узлами. Молодая женщина, придерживая рукой вконец изнуренного мальчика лет семи, помогала тянуть тачку за лямку и напрягалась, как бурлак. Когда обходили тачку, старик тяжелым взглядом окинул строй. Глаза его будто говорили: «Защитнички тоже мне». Чеботарев опустил взгляд. «В чем же мы виноваты, — никак не мог понять он. — А если нас здесь держат?» Сбоку шла девушка лет двадцати. Чеботарев ее не видел — в глаза ему бросились ее ноги; он подумал: «Все туфли сбила». И вдруг повеяло на него чем-то близким. «Валя!» — охваченный волнением, чуть не выкрикнул Петр и тут же поник: не она… Обогнав эту цепочку людей, Чеботарев долго еще шел с таким чувством, будто только что виделся с Валей. Обернулся, чтобы посмотреть еще раз на беженку. Но вся группа сделала привал, и беженки среди сидевших на обочине не было. «А если и Валя где-то вот так бредет по дороге? — подумал Петр. — Немцы-то напирают вон как!»
Мысль о том, что он, Петр, больше не увидит Валю, раньше у него не появлялась. Казалось, что все образуется, станет на свое место, их снимут отсюда и, отправляя к границе, приведут в Псков. Да и как же иначе? За Псковом, на УРе, полк; там штаб, обмундирование, обозы… Возле Крестов, в складах НКО, надо, наверно, получать недостающее оружие, боеприпасы. Надеясь на это, как-то в Вешкине, перед самым отбоем, Петр даже размечтался: привиделась ему тогда эта встреча с Валей на берегу Великой, под крепостной стеной…
Закобуня, запрокинув голову, крикнул Курочкину:
— Товарищ сержант, гул. Самолеты!
Все без команды остановились.
Не очень высоко над лесом летел щукоподобный с двумя тупорылыми моторами немецкий самолет. Его атаковывали два наших истребителя. Тонкая струйка трассирующих пуль прошила фюзеляж вражеской машины, и от нее пошла волнистая лента черного дыма. Истребители понеслись вверх, а вражеская машина еще летела по курсу. Из нее выбросились два темных комочка — немцы. Раскрылись парашюты…