Хотя в русском Берлине офицеры штаба Жукова официально утверждали, что тела Гитлера и Геббельса опознаны, Сталин твердил Гарри Хопкинсу о своей уверенности «что Гитлер остался жив, возможно, укрывшись у Франко или в Аргентинской республике».
Хорошенько отчитанный Вышинским, «оком Сталина», Жуков трусливо переменил свое мнение. Останки Гитлера были перевезены в Москву; взятых в плен свидетелей также пригнали туда. Заново произошла процедура опознания, подтвердившая, что речь действительно идет о Гитлере. В конце концов, Сталин перестал говорить о его побеге. Он мог больше не бояться, что тело фюрера, где-то спрятанное, станет местом паломничества{408}.
Спустя несколько лет режиссер Михаил Чиаурели в фильме «Падение Берлина» воспроизвел сцену самоубийства Гитлера. По версии этого фильма, оно было совершено с помощью цианистого калия — смерть не столь благородная, как от выстрела в висок[43].
УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ: ПАДЕНИЕ
Капитуляция Германии означала конец кошмара. Говорили о самоубийстве Гитлера в бункере, и это событие было столь значительно, что о смерти Рузвельта и казни Муссолини в том же месяце практически забыли. Все (и англичане первыми, как свидетельствуют кадры бурного ликования, снятые 8 мая 1945 г. в Лондоне) забыли также, что война продолжается, что британские войска жестоко сражаются в Бирме с японцами. Англичане считали, что их испытания закончились. Чтобы убедить себя в этом, — о, высшая демократическая неблагодарность! — они, наподобие французов, которые в 1920 г. не переизбрали Клемансо, «Отца Победы», на пост президента республики, отправили в отставку Черчилля, выковавшего их сопротивление и обеспечившего выживание.
В то утро, когда объявили о капитуляции Германии, «премьер-министр совсем не выразил энтузиазма по поводу конца войны», рассказывает лорд Моран, личный лечащий врач Черчилля. «К тому же, — вспоминает он, — очень скоро у него сделался чрезвычайно усталый вид… он казался изможденным»{409}.
Черчилль знал, что должен сдержать обещание распустить коалиционное правительство, как только Германия будет побеждена. Но он наделся, что лейбористы предложат ему остаться вплоть до победы над Японией, как он им и предложил. «Они даже не посмотрят на мое письмо… Они кипят от ненависти», — поведал он своему врачу. На своем конгрессе в Блэкпуле лейбористы действительно отвергли идею остаться в правительстве рядом с лидером-консерватором. Они желали выборов и рассчитывали взять власть в свои руки. Эттли с горечью информировал об этом Черчилля. Лорд Моран догадывался, какое унижение чувствует премьер-министр: «Выступать от имени Англии без чьего-либо дозволения или вмешательства в течение пяти лет и вдруг оказаться в один прекрасный день в роли просителя, стоящего у порога с картузом в руке… есть от чего рассердиться». На «Би-би-си» Черчиллю выделили только 20 минут на выступление в предстоящей предвыборной кампании. А его дочери пришлось официально испрашивать разрешение сопровождать Черчилля на выборах. До сих пор достаточно было высказать пожелание, чтобы она смогла пройти вместе с ним. Короче говоря, премьер-министр вкусил все суровые прелести настоящей демократии.
Вплоть до выборов он имел право только на руководство переходным правительством, или правительством текущих дел (caretaker), которое покинули Эттли и лейбористы. Он заменил их либералами, Исааком Хор-Белиша и сыном Ллойд Джорджа, что казалось возвратом к 1930-м гг.
В своем «Манифесте» — прелюдии к выборам — Уинстон Черчилль говорил «о величии, о свободе, об условиях для прогресса и другие пустые фразы подобного рода», комментирует доктор Моран: «Он не спустился на землю. Он не учел, что бедняки прежде всего боятся расходов, которые влечет за собой болезнь, и хотят, чтобы доктора их лечили бесплатно. Партия, которая обеспечит им такую привилегию, победит». Черчилль славил дух Дюнкерка, справедливость, прогресс, а лейбористы откликались: «Хлеба, работы, жилья». Черчилль не заметил, что страна перевернула героическую страницу и уже (начиная с победы при высадке в Нормандии) оказалась в послевоенной эпохе{410}.
Его выступление по радио полностью провалилось.
«Чем больше вы говорите, тем больше голосов теряете», — сказал ему лечащий врач. Черчилль поносил лейбористов, «установивших своего рода гестапо», тогда как он четыре года правил вместе с ними. «Неужто я был так плох?» — вопрошал премьер-министр. А в Англии уже шептались, что этот старый вояка, этот бульдог просто не сможет быть мирным человеком. Говорили, что он, безусловно, не в состоянии провести реформы, если только не реализует план Бевериджа по учреждению социального государства{411}. «Мне нечего больше сказать, нечего передать в качестве послания», — заметил еще раз премьер-министр. В Андае, куда он отправился отдохнуть на недельку, ему аплодировали прохожие. «В любом уголке мира, в любом его конце меня будут бурно приветствовать», — сказал он тогда с грустью. Мысль о предстоящих перевыборах отравляла ему жизнь.
25 июля Уинстон Черчилль сказал своему доктору: «У меня был кошмар… Я видел во сне, что жизнь для меня кончилась. Я видел, очень четко, мой собственный труп, лежащий на столе в пустой комнате, прикрытый белым саваном. Я узнал свои торчащие голые ноги… Наверное, это конец».
26 числа Черчилль узнал о поражении его партии, получившей всего 213 мест против 393, доставшихся лейбористам. А сам он был унижен даже в своем избирательном округе, где из щепетильности лейбористы и либералы не выставили против него ни одного кандидата. Черчилль завоевал 28 тысяч голосов, тогда как никому неизвестный независимый кандидат собрал целых 10 тысяч…
«Но почему тогда меня приветствуют? С какой стати?» — спрашивал Черчилль у тех, кто его поздравлял… со слезами на глазах. Говорил ли он о неблагодарности? Нет, он заключил только, что «народ слишком много страдал».
ДЕ ГОЛЛЬ: СТРАННАЯ ПОБЕДА
Во Франции события после 8 мая приняли характер «странной победы». Там, конечно, праздновали, но не было ничего общего с опьянением периода Освобождения. Открытие лагерей смерти летом 1944 г. — весной 1945 г. обнаружило неописуемое. Отныне стало известно, что большая часть тех, кого ждали назад, не вернется никогда. А уцелевшие выглядели живыми трупами на фоне бодрых и здоровых военнопленных, с которыми враг обращался совсем неплохо. «Не противопоставляйте их», — говорит надпись к карикатуре в журнале «Борьба» (Combat), которым руководил тогда Альбер Камю. Контраст, тем не менее, мрачно напоминал о недавней трагической эпохе.
Еще одна несправедливость: война, продолжившаяся после Освобождения, стала делом рук одних военных. Только и говорили, что о де Латре, Леклерке, Кёниге. Еще в 1944 г. штатские из внутреннего Сопротивления были сильно раздосадованы тем, что во время торжественных церемоний их ставят в самый хвост кортежа. Внутреннее Сопротивление оказалось пасынком победы. В 1945 г. в тени празднеств и возвращения пленных из Германии в обществе сохранялось нечто от французской гражданской войны.
Разумеется, в этот час отождествление внутреннего Сопротивления с коммунистической угрозой могло показаться законной мерой предосторожности со стороны де Голля и его людей. Хотя Сталин считал, что французские коммунисты должны участвовать в правительстве, де Голль относился к этому прохладно. Главным для него было погасить слабые «революционные» попытки и побудить народ к восстановлению страны. Разве на Корсике после освобождения острова не захватило власть ультрарадикальное меньшинство?
43
В фильме Г. Пабста «Последний акт» (1955) воссоздано отчаянное бегство берлинцев по канализационным тоннелям. В «Падении» О. Хиршбигеля (2005), снятом на основе книги Й. Феста, изображена жизнь в гитлеровском бункере. Самоубийство Гитлера не показано, поскольку свидетелей при нем не было.