— Я получил приказ арестовать всю банду, — закончил свой рассказ Паск, и Виктору показалось, что у него остановилось сердце.
— Кого Фуше называет бандой? — с трудом выговорил он.
— Кюре, госпожу де Вобадон, «герцогиню» с младенцем, Брюслара, разумеется, если я сумею его поймать, и нескольких сообщников, фамилии которых сообщил автор письма.
— Указана ли в письме семья мадам Элизабет?
— Нет. Фуше не дурак Он знает, что Тремэн сумел уговорить императора, что он владеет кораблями, которые действуют безукоризненно. Операцию следует провести тайно, узников держать в секретной тюрьме. Тремэна попросят не показываться у дверей Его императорского величества, если он не хочет, чтобы все эти люди погибли. Поэтому я намерен выехать в Нормандию, но сделаю это лишь завтра вечером. У вас будет время спрятать ее... Спрятать далеко, за пределами Франции, потому что я буду искать всюду. Вы меня поняли?
— Нет, — сказал Гимар. — Почему вы это делаете?
— Я мог бы вам ответить, что это касается только меня. Скажем, малышка мне понравилась, когда я ее арестовал. Такая юная и такая отважная! И мне претит мысль о том, что ее с сыном живьем замуруют в какой- нибудь крепости! И потом... — инспектор Паск на мгновение задумался и наконец произнес:
— У меня была дочь ее возраста, я ее потерял и слишком страдал из-за этого! А теперь поспешите! Когда я приеду туда, я буду исполнять свой долг, у меня больше не будет знакомых. А это значит, что я убью вас без колебаний, если вы попробуете мне помешать... Ясно?
Часом позже Виктор уже выехал из Парижа, решив спасти как можно больше людей. В Байе он просто оставил записку с предупреждением для прекрасной Шарлотты, которой не оказалось дома, и направился во Вьервиль. Ему очень нравился аббат Николя, которого он хотел убедить уйти в море. То, что он увидел в маленьком домике священника на берегу моря, потрясло его: окровавленное, еще теплое тело! Несчастного священника задушили и пронзили кинжалом. Рядом с ним валялась приходская книга, из которой явно вырвали одну страницу.
— Кюре только что нашел его старый ризничий, — рассказывал Гимар. — Подходя к дому священника, ризничий увидел, как убийцы вскочили на коней и ускакали галопом. Но он их мне описал — у него оказалось отличное зрение, — и я сразу понял, о ком идет речь. Барона де Сент-Алина и дракона, который служит у него лакеем, забыть невозможно. Тогда, убежденный в том, что они направились сюда, я бросился следом за ними. Меня подгоняла необходимость обогнать их. Но, несмотря на все меры предосторожности, они поймали меня в западню... и едва не убили. Если бы не этот молодой человек, я бы погиб!
— И мы вместе с вами! — заключил Гийом. — Благодарю вас, друг мой! Я вам обязан жизнью моей дочери и моего внука.
— Вспомните, что ей по-прежнему грозит опасность! Паск уже выехал. Он обязательно приедет сюда, и если он ее найдет...
— Я помню об этом, — печально ответил Тремэн. — У меня действительно нет времени радоваться. Как вы полагаете, когда он будет здесь?
— Я определил его более чем на сутки, но из-за раны я потерял немало часов. С другой стороны, если он выбрал тот же маршрут — а это почти наверняка! — ему придется задержаться в Байе, потом во Вьервиле. Скажем, его следует ждать завтра к вечеру... Послезавтра он будет здесь, это несомненно. Что вы намерены делать?
— Что касается моих детей, я пока не знаю. Но сейчас я просто обязан свершить правосудие! Когда имеешь дело с таким бандитом, как этот Сент-Алин, высокие принципы почти смехотворны!
Два факела освещали кипятильню, когда Гийом пришел туда со своими сыновьями. Их сопровождали Потантен, Франсуа Ньель, Пьер Анбрюн и Александр де Варанвиль. Хотя уже наступила ночь, последний отказался покинуть «Тринадцать ветров» до окончания последнего акта разыгравшейся драмы.
— Моя мать не будет встревожена моим опозданием, — просто сказал он. — Она подумает, что дилижанс не прибыл вовремя, что нередко случается, и карета меня ждет... Или вы не собираетесь покончить с этим сегодня ночью?
— Мы не будем тянуть, — ответил ему Гийом.
В самом деле, телега для сена уже ждала возле кипятильни, у двери в которую дежурили два конюха. На телеге под бреднем лежало тело лакея-убийцы. Дагэ и Николя были внутри, присматривая за крепко связанным бароном, лежавшим на глинобитном полу.
Когда семеро мужчин вошли в кипятильню, Сент- Алин поднял голову и съехидничал:
— Сколько народа! Неужели даже связанный я внушаю вам такой ужас?
— Я не из тех, кто убивает путешественника в лесной чаще или закалывает кинжалом беззащитного священника в доме без слуг, как это делаете вы, — бросил ему Гийом, презрительно пожимая плечами. — Перед вами ваши судьи, я буду обвинителем, потому что мне очень важно, чтобы они узнали, какой перед ними негодяй.
— Судьи? К чему они? Вы же даете мне понять, что я уже осужден!
— Если хотите, можете называть их свидетелями, потому что я действительно не собираюсь оставить вам больше шансов на спасение. Поднимите его! — приказал Гийом, обращаясь к своим людям. — Я хочу, чтобы он стоя выслушал то, что я должен ему сказать.
Дагэ и Николя подхватили Сент-Алина и прислонили его к одному из больших котлов, который в дни большой стирки подвешивали над очагом из плоских камней. Несмотря на красноватый свет факелов, было заметно, что барон побледнел, и пот заструился по его лицу. С жестокой радостью Тремэн увидел в его глазах страх.
— Только за ваши преступления двух последних дней вы десять раз заслуживаете смерти! Вы убили аббата Николя, кюре Вьервиля, в его доме.
— Я его даже пальцем не тронул!
— Вы — нет, но это сделал ваш лакей, а приказ отдали вы. Он был всего лишь исполнителем вашей воли. Этим утром на дороге в Валонь вы, словно кролика, подстрелили барона де Класи, который непременно умер бы, если бы к нему на помощь не подоспел господин де Варанвиль.
— Он всего лишь ищейка, паршивый полицейский! Разве он идет в счет?
— Для нормальных людей — да, но вы этим не ограничились, а решили убить мою дочь и моего внука, не считая тех, кто пытался их защитить. Должен ли я добавить, что перед этим вы выдали их министру полиции, написав анонимное письмо?
— Так вам и это известно? Проклятье, в этой ужасной стране все отлично осведомлены!
— Вы даже не отрицаете этого? — с отвращением спросил Гийом. — И вы считаете себя дворянином? Но, увы, и это еще не все. Несколько месяцев назад в Англии вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы предать, а потом и попытаться чужими руками убить принца, который верил в вас и доверился вам. Только за его несчастья и страдания вам следовало бы уважать его, если вы не уважаете его королевскую кровь.
На этот раз пленник расхохотался резким оскорбительным смехом:
— Королевская кровь? Я думал, что вы серьезный человек! Пусть вы считаете вашу дочь герцогиней Нормандской, это можно понять. Но верить всему остальному вранью... Этот несчастный был всего лишь сумасшедшим с манией величия, безумцем...
Его прервала звонкая пощечина, ошеломившая Гийома, потому что Сент-Алина ударил Александр де Варанвиль. Побелев, как полотно, молодой человек смотрел на барона сверкающими от гнева черными глазами.
— Ты и сам знаешь, Иуда, что ты лжешь! Ты продал своего хозяина, сына монархов-мучеников, того единственного, у кого было право управлять Францией! Господь свидетель, я ненавижу этого принца за то, что он отобрал у меня мою возлюбленную! Но Варанвиль никогда не поступится ни своей верностью, ни своим уважением к нему! Господин Тремэн, — юноша обратился к Гийому, — я требую покончить с ним! В другое время этого негодяя четвертовали бы. Но нам остается только очистить от него землю Нормандии. А так как я здесь единственный представитель дворянства, которое он бесчестит...
— Ты не один! — запротестовал Адам. — Я по матери де Нервиль!
— Ты прав. Прости меня, но позволь мне закончить! Так как вы назначили меня судьей, я осуществляю свое право и требую его смерти!