– У вас есть сердце, – согласилась она.
Питер положил ладонь на ее грудь, Женевьева вздрогнула, продолжая стоять как статуя.
– А ваше несется во весь опор. Почему, Женевьева? Неужели вы боитесь меня?
– А разве не стоит?
– Да. Но вовсе не поэтому ваше сердце сильно бьется.
– Вы думаете, я вся трепещу от желания? – с трудом вымолвила она. – Я не так податлива.
– Вы просто детская забава, – прошептал он ей у рта, легко, как перышком, касаясь губами, хотя поцелуем это было назвать нельзя. – Все, что мне нужно сделать – лишь коснуться вас, и вы таете.
Она раздумывала, сможет ли пнуть его, но Йенсен уже предупредил ее, что это выводит его из себя. К тому же, кажется, она не могла воскресить в себе энергию прежнего негодования.
– Вы опоили меня наркотиком, – обвинила она его, пока он целовал ее шею, и Женевьева чувствовала его зубы на своей вене. А под ладонью сердце Питера билось все так же ровно и гладко.
– Я опаиваю вас прямо сию минуту, – прошептал он. – Существует не один способ сломить оборону женщины. – Он отвел в сторону тонкую лямку бюстгальтера и поцеловал плечо, и сердце Женевьевы сбилось с ритма.
– Довольно, – сказала она, отшатнувшись от него. – Я вам верю. Вы можете завести меня против моей воли и остаться невозбужденным. Я впечатлена. Может быть, вы подарите мне тысячу оргазмов, хотя в этом я искренне сомневаюсь, но мне неинтересно даже попробовать. Теперь позвольте мне уйти.
Но он поймал ее за запястье, притянул к себе, и не успела она понять его намерения, как Питер провел ее рукой по переду льняных брюк, по шокирующему свидетельству, что он далеко не безучастен.
– Кто говорит, что я не возбужден? – прошептал он. – Я просто знаю, как контролировать свое тело. Мой член, может, и хочет вас, но остальная часть меня не настолько подвержена жажде.
Женевьева попыталась отнять руку, но он был слишком силен: длинные пальцы сковали как наручниками запястье, удерживая на месте, и он прижался к ее ладони, медленно, раскачиваясь.
– Прекратите, – воскликнула она. – Вы больной ублюдок.
– Может быть, – согласился Питер. – Почему бы вам не попытаться найти мои слабые места?
– У вас их нет, – задыхающимся голосом парировала она.
– Откуда вам знать? – произнес он и поцеловал Женевьеву. Рука ее так и пребывала в ловушке, зажатая меж их тел там, где он стал еще тверже.
Она ожидала поцелуя собственнического и подавляющего. А поцелуй вышел медленный, гипнотизирующий, словно этот мужчина удовлетворял свое любопытство, пробуя ее губы, язык, ее кожу. Другой рукой он обнял Женевьеву и прижал к себе: почти обнаженное тело к мягкому льну. Платье лужицей собралось у ног между ними. Женевьева ощущала сердце Питера. Ровное биение служило ироничным контрастом ее бешеному пульсу, пока Йенсен целовал ее, неспешно, глубоко. Хмельной поцелуй лишь служил подтверждением того, что говорил Питер: он опаивал женщину в своих объятиях прямо сейчас, и ему не нужны были никакие химические препараты.
Но она не из тех, кто ищет забвение или освобождение в сексе. Секс вечно притаскивал с собой новоиспеченное множество проблем, порой худших, чем изначально, и Питер был прав: последние три года она прекрасно обходилась без интимных связей.
Не то чтобы в данный момент дела могли сложиться еще хуже. Йенсен ведь собирался ее убить – и ясно дал это понять, и она не видела путей спасения.
И постыдная, неминуемая правда состояла в том, что Женевьева собиралась переспать с ним. Она могла сколь угодно разубеждать его, отговаривать себя, но исход был заведомо предрешен. Мисс Спенсер собиралась предаться любви с человеком, который намеревался ее убить. Ну не извращенье ли?
Только это не будет любовью. Он трахнет партнершу, и она ему позволит, просто чтобы доказать свою правоту. Не то что он мог бы спать с ней и при этом не оставаться равнодушным и безучастным. Да на это способен любой мужчина.
А доказать, что Йенсен не столь всемогущ, как считает. Он сказал, что использует секс как оружие, но не на ту напал. Даже с нежным и ласковым мужчиной, который любил ее, Женевьева редко достигала чего–то вне пределов заурядного легкого всплеска удовольствия. И уж вряд ли ее ждет что–то новое с собственным убийцей: неважно, насколько хорош он. По его мнению.
Питер снова приник к ней, и она осознала, что он все еще слегка двигается, толкается, вдавливая ее пойманную в ловушку руку, так легонько, что Женевьева и не заметила, в слабом ритме, что отзывался во всем его теле. И ее.
– Вы думаете, не смогу? – прошептал он с едва различимым смехом.
Она и забыла, как хорошо он умеет читать ее, и гнев лишь сильнее разжег холодный огонь в ее животе.
– Не сможете что? Соблазнить меня? Не думаю, что мне дадут слово по этому поводу. Вы сделаете, что хотите, с моим участием или без оного. Вы просто не можете заставить меня наслаждаться этим.
– Нет, – возразил он. – Могу. В любом месте, в любое время. Пойдемте–ка в вашу спальню.
Женевьева была слишком испугана, чтобы протестовать. От невозмутимой решительности в его голосе, когда он взял ее за руку, ту самую, что держал прижатой к себе, душа у Женевьевы ушла в пятки. Питер повел ее по полутемной вилле. Пленница не стала сопротивляться, переступила через сброшенное платье и последовала за ним. В конце концов, какая разница? События закрутились и вышли из–под контроля уже несколько дней назад, а она все продолжает держаться и борется. По крайней мере, эту битву она точно выиграет.
Когда они дошли до ее погруженной в темноту спальни, Питер отпустил руку. Включил в ванной свет и прикрыл дверь, чтобы лишь через небольшую щель освещалась комната. Потом снял рубашку и бросил на статуэтку балетной танцовщицы.
– Не люблю камеры, – повернувшись к Женевьеве, пояснил он.
Откуда–то до нее донесся ее же голос:
– В этой штуковине есть камера? А я–то думала, что это шедевр Дега.
– Наверно, так и есть. Гарри без зазрения совести разрушит невозвратимо любой предмет искусства, если того требуют собственные нужды. Тут повсюду камеры. Ван Дорн любил быть в курсе того, что происходит вокруг него, и сам не возражал против публики.
– Почему вы говорите в прошедшем времени? Он что, уже мертв?
– Насколько мне известно, нет. Сомневаюсь, что Рено не подчинится моему приказу, когда дело дойдет до чего–то такого. Ступайте в постель.
Как она и боялась, он был прекрасен весь. Большинство англичан склонны к бледности и тощие, как щепки. У Питера же была загорелая золотистая кожа и отлично очерченные мускулы, и Женевьева уже знала, какова на ощупь его теплая, сильная плоть.
– Теперь я вижу, почему вы используете секс, когда другие виды оружия изменяют вам. Вы очень привлекательны, я бы решила, что женщинам трудно сопротивляться вам. И мужчинам, – добавила она.
– Это не последнее средство, к которому я прибегаю, Женевьева, – сказал он. И повторил: – Ступайте в постель.
Вообще–то, она уже слегка почувствовала какую–то незащищенность. Потому беспрекословно забралась в огромную кровать и скользнула под тонкотканные простыни.
Нет, – бросил Питер и сорвал покровы, откинув их вне досягаемости на пол. – Ложитесь на спину.
Что он сделает, если она попытается сбежать? Бросится ли за ней, ударит? Или еще хуже: даст ей уйти?
Она легла на подушки и в кои–то веки порадовалась, что плохо видит. И еще бы здорово набраться. Или накачаться таблетками, затеряться где–нибудь во времени и пространстве, там, где в жилы не проникнет паника и не устроит там свои танцы.
Питер подошел с боку кровати, сунул руку под матрас, вытащил мясницкий нож и положил рядом с Женевьевой.
– На всякий случай, вдруг вам понадобится, – пояснил он. – Не стесняйтесь, пользуйтесь.
– Вас что, это возбуждает? – не сумев сдержать гнев, сердито спросила она.
– Не скромничайте. Меня возбуждаете вы. И прекрасно это знаете.
– Я могла бы вас ударить ножом.
– Можете попытаться. Впрочем, не думаю, что вы даже вспомните, что в пределах досягаемости есть нож. И не думаю, что вы захотите чем–нибудь остановить меня.