Изменить стиль страницы

Сая помнила, как её тянуло очутиться там, где смыкаются небо и вода. Когда она в испуге оглянулась на Кэку, тот, снисходительно сказал:

— Сая, это море.

Сая была околдована. Водная гладь была похожа на зеленоватую постель. Словно зыбка из ткани, в которой матери её племени укачивали детей.

Да, это было море. Огромная зыбка из ткани. Сая, как ребёнок, уснувший в зелёной колыбели, очутилась в незнакомой стране под названием «Япония».

Вскоре море скрылось за рядами домов. И справа, и слева тянулись двухэтажные низенькие дома с серыми черепичными крышами, окна были забраны решётками. Похоже, это был старинный японский город. Вскоре автобус остановился у городского моста. Все пассажиры здесь выходили, и Сая разбудила спящего сына. Прежде чем выйти из автобуса, она протянула водителю листок с адресом.

Водитель высунул листок из окошка на свет:

— Тамаиси, третий квартал… Это в сторону моря, — указал он на дорогу вдоль широкой реки, пересекавшей центр города.

Сая зашагала, одной рукой сжимая дорожный саквояж, а другой — руку сына. По берегам реки рос тростник, на речном дне колыхались водоросли. Глядя на эти чистые воды, Сая позабыла об усталости от долгого путешествия.

Навстречу шла старуха с клюкой. Сая снова протянула листок бумаги. Старуха пробурчав: «А, дом Нонэдзава?», объяснила, что нужно идти прямо, на третьем повороте повернуть налево, а потом лучше снова переспросить дорогу.

За третьим поворотом текла река, вдоль берегов теснились жилые постройки. Сая снова протянула листок бумаги женщине, подметавшей бамбуковой метёлкой у ворот. Та тут же показала на следующий дом. Это был крытый черепицей дом, обнесённый превосходной оградой. Края крыши проглядывали сквозь росшие в саду сосны и круто загибались вверх. Дом был немного похож на дома богатых китайских торговцев в Кота-Бару. Это успокоило Саю. Дом, кажется, был зажиточный.

Сая остановилась перед воротами из серого камня и убедилась, что иероглифы на листке с адресом и на прибитой к воротам деревянной табличке совпадают. Приоткрыв ворота, она увидела на пороге женщину с корзиной в руках. Женщина, похожая на иссохшего аллигатора, подозрительно посмотрев на Саю, подошла к воротам и спросила: «Что вам нужно?»

— Хочу увидеться с Рэнтаро, — ответила Сая.

Женщина-аллигатор внимательно осмотрела Саю с сыном.

— По какому делу? — с явным замешательством и настороженностью спросила она. Сая снова повторила, что хочет увидеть Рэнтаро.

На этот раз женщина сурово переспросила: «По какому такому делу?!» Когда Сая в третий раз внятно сказала, что хочет увидеться с Рэнтаро, послышался знакомый голос:

— Послушай, если идёшь за покупками, узнай, когда в следующий раз будут выдавать сигареты.

— Рэн. — Оттолкнув женщину-аллигатора, Сая зашла во двор.

На пороге показался Рэнтаро. Густые брови на прямоугольном как камень лице. Глаза из-под бровей грозно сверкали.

Несоразмерно большая голова делала его похожим на куклу для заклинаний, каких мастерил колдун её племени. Черты лица изменились. Тёмная, как у малайцев, кожа поблёкла, в чёрных волосах появилась седина. В когда-то пронзительно сверкающие глаза закралась усталость. Это ли тот мужчина, ради встречи с которым она пересекла безбрежное море?! Неужели Рэнтаро таков? Сердце Саи дрогнуло. В этот миг сын крепко сжал её руку. Это вернуло Саю на землю.

— Рэн, я приехала. — Эти слова словно нахлынувший водный поток вырвались из Саи. На неё нахлынули воспоминания. Жизнь в Кота-Бару после отъезда Рэнтаро. Тревожные дни в лагере для репатриированных и на корабле. В душе снова ожили нетерпение, отчаяние, желание и гнев. Все эти воспоминания переполняли её, готовые выплеснуться наружу. Но Рэнтаро застыл на месте, словно не слышал её слов. Сая подтолкнула к нему Исаму.

— Рэн, посмотри на Исаму, на своего сына.

Над самым ухом раздался вопль. Обернувшись, Сая увидела женщину-аллигатора. Хотя её губы были крепко сомкнуты, казалось, всё её тощее тело пронзительно кричало, вдребезги разбив тишину ночного леса.

9

Сидзука помогала прибраться после ужина. На душе у неё было тяжело. Такико принялась обиняками напутствовать её, какой должна быть жена торговца лекарствами.

— Как хорошо, что теперь все трое смогут работать вместе. Сидзука, отныне твоя жизнь совершенно изменится. Не подведи!

Сидзука послушно ответила: «Да».

Снова нацепив фартук на выпирающий живот, Такико проворно перемыла всю посуду.

На её цветущем круглом лице проступила лёгкая улыбка — вылитая милосердная Каннон[31] на свитках, распространяемых по почтовой подписке. Вместо нимба завитые чёрные волосы.

— Работе торговца лекарствами неизменно сопутствуют разъезды. Две трети года мужа нет дома. Как же хлопотно присматривать за домом в отсутствие хозяина! Когда Асафуми отправится в путешествие, тебе, Сидзука, надо быть острожней. Весь город будет тебе свекровью. Если заметят хоть что-то странное, это сразу же станет пищей для пересудов.

— Что значит «что-то странное»?

Такико, как рыба-прилипала к акуле, льнущая к новой немецкой кухне за два миллиона иен, мельком бросила взгляд на Сидзуку.

— Ну, не сообщить о путешествии соседям, привести гостя-мужчину в отсутствие мужа, да разные мелочи. Люди обращают внимание даже на такие пустяки и на все лады обсуждают их. Верно, Михару?

— Да-да, — живо поддержала её Михару, накрывавшая остатки еды плёнкой. — Как ты думаешь, что обо мне говорили, когда я начала работать водителем такси? Меня не было дома только днём, так пронёсся слух, что я уехала, оставив детей одних. Это выяснилось в выходной. Когда я отправилась в магазин, меня стали спрашивать: «Хозяюшка, когда вы вернулись?»

Подняв густые брови, и широко раскрыв огромные глаза, Михару весело рассмеялась. Михару, работавшая таксистом с шести утра до трёх часов дня, умела обходиться с людьми. Именно благодаря лёгкости нрава ей удавалось мирно уживаться с подавлявшей все свои эмоции Такико.

— Когда же стало известно, что я работаю таксистом, мои акции сразу взлетели. Ну ясное дело, она работяга! Как она ни молода, она же жена торговца лекарствами, заговорили они. И теперь я считаюсь образцовым зерцалом для жён молодых коробейников! — Михару, обернувшись к Сидзуке, шутливо ударила себя в грудь.

— Мамочка зеркало, — закричала смотревшая в соседней комнате телевизор Мицуми.

Её младший брат Такэсигэ принялся шуметь вместе с сестрой:

— И ничего в тебе не отражается!

Михару шикнула на детей, велев им замолчать. Дети, громко хохоча, снова повернулись к телевизору.

— Сидзука, ты же тоже до сих пор работала, что если тебе снова подыскать место? Ты ведь работала в лаборатории кондитерских изделий. Закончила университет, не годится тебе сидеть дома без дела, — сказала Михару, убирая накрытые плёнкой тарелки в холодильник.

— Верно, в наши дни мы не получали образования. И всё что мы могли делать, это клеить воздушные шарики или пакеты для лекарств. Но ты, Сидзука, закончила аспирантуру!

— Во времена экономической депрессии моя аспирантура небольшое подспорье, — насмешливо ответила Сидзука свекрови и невестке, совместными усилиями наставлявшим её на путь образцовой жены торговца лекарствами.

— В Тояме много лабораторий при фармацевтических фирмах, время от времени там требуются сотрудники, может, стоит попытаться устроиться туда? — с горячностью, словно речь шла о ней самой, подхватила Михару.

Сидзука, горько усмехнувшись, ответила:

— Но ведь речь идёт о лекарствах, а продукты питания — это совсем другая отрасль, не окончив факультета фармакологии, туда трудно устроиться.

— Вот оно как! — вмешалась в разговор Такико. — В семье моих родителей с начала эпохи Сева[32] лекарства изготовляли на дому. Но отец рассказывал, что с тех пор как вышел мудрёный закон о фармакологии, делать лекарства на дому, не будучи фармацевтом или врачом, запрещено. Если бы можно было делать лекарства по старинке, всё было бы проще.

вернуться

31

Каннон (санскр. бодхисаттва Авалокитешвара) — в Японии и Китае почиталась как богиня милосердия в женском обличии.

вернуться

32

Эпоха Сёва — 1926–1989 гг., время самого длинного в японской истории правления одного императора — Хирохито (Сёва — его девиз правления и посмертное имя). Один из самых драматичных периодов японской истории. На протяжении этого периода Япония из парламентской демократии неуклонно превращается во всё более милитаризированное государство, ввязывается в мировую войну, после поражения подвергается атомным бомбардировкам и американской оккупации. Однако на этот же период приходится и так называемый феномен «экономического чуда», когда Японии удаётся не только преодолеть последствия войны, но и вступить в эпоху нового небывалого экономического процветания.