Вечер теплый, и джинсы его быстро сохнут, оставляя на икрах белые полоски соли.
Подойдя к набережной, он останавливается на приличном расстоянии от круглого здания участка, и абстрактные страхи начинают обретать конкретную форму: где-то здесь сейчас находится убийца его Дэнни.
Боб ждет его на ступеньках. Вместо дружеских объятий они хлопают друг другу в поднятую вверх ладонь.
— Господи… — говорит Марк. — Джо. До сих пор не могу поверить.
Он качает головой, и в этом жесте кроме злости угадывается еще один подтекст: не думал, что в нем есть такие наклонности. Марк знает, что сейчас они думают об одном и том же.
— Я должен его увидеть, — говорит Марк. — Хочу посмотреть ему в глаза.
То, о чем он просит, означает для Боба немедленную отставку, а ведь ему нужно кормить свою семью. Марк это понимает, но все равно не может ничего с собой поделать.
— Дружище… — Обращение это подкреплено двадцатилетней историей их отношений, каждой выпитой вместе пинтой пива, каждой игрой на футбольной площадке. Их детьми, женами, их жизнью. — Ради Дэнни.
Боб оглядывается через плечо.
— Обойди сзади, — говорит он, качая головой, как будто сам не верит в то, что делает это. — Я могу впустить тебя через черный ход. Никто не должен об этом знать, иначе мне конец.
Это самый значительный поступок, который ради Марка делает другой человек. И он надеется, что вся мера его благодарности написана на лице, потому что он не настолько доверяет себе, чтобы произнести это вслух. Дверь, которую открыл Боб, ведет через длинный коридор с бледно-желтыми стенами и резким запахом дезинфекции вниз, к камерам. Марк пытается прикинуть логистику того, как сюда попал. Как Боб это сделал? Выключил камеры наблюдения? Блокировал систему сигнализации?
— Он в третьей камере, — говорит Боб, открывая раздвижную дверь. — Две минуты.
Это единственная занятая здесь камера.
Марк отпускает шторку окошка в двери, и та с громким стуком падает.
Джо Миллер в белом комбинезоне сидит на узкой койке. Он выглядит крошечным. Частично это объясняется обманом перспективы из-за ограничений смотрового окошка, но и без этого он как-то стал меньше. Он сейчас намного меньше того человека, которого Марк считал патетическим маленьким евнухом.
Сам Марк похож на темно-красного рычащего монстра на широкоформатном экране.
— Ты был нашим другом, — говорит он. — Ты приходил в наш дом.
— Прости меня.
Джо поднимает руки. В памяти Марка всплывает строчка из заключения патологоанатома: Дэнни стоял к нападавшему лицом. Это пустое бледное яйцо было последним человеческим лицом, которое его мальчик видел в своей жизни! От этой мысли Марк едва устоял на ногах.
— Я ужасно сожалею, — скулит Джо.
Лицо Марка уже мокрое от слез и слюны.
— Ты недостаточно мужик, чтобы убить своего мальчика? Так ты пришел за моим?
— Это был несчастный случай, — говорит Джо. — Я положил его на берегу, чтобы вы знали. А мог бы бросить в море.
Все, это уже предел того, что Марк в состоянии вынести.
— Ты хоть слышал, что сейчас сказал?
— Он пришел ко мне, потому что ты был для него плохим отцом. Потому что ты бил его.
— Не ищи себе этих долбаных оправданий! — Марк чувствует, как при этих с жаром сказанных словах что-то рвется у него в горле. — Это было единственный раз. А теперь я буду мучиться из-за этого всю жизнь.
Теперь Джо тоже плачет. Да как он смеет?!
— Ты делал с ним всякие грязные вещи, да? Я знаю, они говорят, что не делал, но я думаю, что должен был.
— Клянусь, я ничего с ним не делал. — Тон у Джо умоляющий. — Я только пожалел его. Ты должен мне поверить.
Марк с силой прижимается лицом к двери, и края металла врезаются в его тело.
— Я думал, что буду ненавидеть тебя, Джо. — Он бросает эти слова, словно выплевывает. — Но теперь, когда я вижу тебя здесь, то понимаю, что ты этого не стоишь. Мне жаль тебя. Потому что ты ничтожество, пустое место.
Марк захлопывает шторку смотрового окна, чтобы Джо не успел заметить его ложь. Он все-таки ненавидит Джо, причем «ненависть» — недостаточно сильное слово, чтобы описать тугой комок черной энергии у него в груди, который рассылает неистовые импульсы по всему телу. Он рад, что дверь камеры толстая и прочная, но не из-за Джо, а из-за мысли о Бэт с Хлоей и их новом малыше. Будь у него шанс, он мигом бы вытряс жизнь из этого Джо Миллера!
На улице темно и сыро. Элли с Томом играют в игру, чья капля быстрее скатится вниз по оконному стеклу, пока она ждет звонка от Харди. Она уже не знает, имеет ли право знать, что там происходит. Да и вообще, кто она теперь? Свидетель?
От громкого стука в дверь оба вздрагивают, а Фред начинает что-то бормотать во сне.
— Это Люси.
Элли отодвигает задвижку и впускает сестру в номер. Все отошло на задний план — их ссоры, деньги и ложь, потому что семья — это то место, куда ты идешь, когда идти больше некуда и ничего другого не осталось. Они долго обнимаются, а потом Люси вдруг понимает, что Элли необходимо уйти, чтобы об этом никто не знал.
— Я побуду тут столько, сколько нужно, не переживай, — говорит она, помогая Элли, как маленькой, надеть оранжевый плащ.
Добравшись до окраины города, она уже жалеет, что не надела чего-то менее приметного. Плащ бросается в глаза, как буек у набережной. Она низко опускает голову и старается идти боковыми улочками и пустынными переулками. Но даже при этом кое-кто все-таки замечает ее, когда она переходит дорогу возле редакции «Эха», и это последний человек на земле, с которым ей сейчас хотелось бы встретиться.
— Сержант Миллер! — окликает ее Карен Уайт.
Ноги Элли инстинктивно немного сгибаются, словно готовятся убежать, и она оглядывается по сторонам, высматривая фотографа. Но, похоже, Карен здесь одна.
— Простите, — говорит она, и Элли не может сообразить, что именно выражает ее интонация: сочувствие или извинение за навязчивость. — Они теперь все будут охотиться за вашим взглядом на эту историю.
Это уже больше похоже на правду. Элли готовится к плохо завуалированному шантажу: «Вы даете мне эксклюзив, и я вас не видела». Но от того, что говорит Карен на самом деле, у нее перехватывает дыхание.
— Не говорите ни с кем.
Она снова отступает в тень, прежде чем Элли успевает оценить этот любезный жест, не говоря уже о том, чтобы поблагодарить за это.
Она продолжает двигаться вперед по пешеходным проходам и боковым улочкам. Смотрит она только под ноги, поднимать глаза ей не обязательно. По этому городу она может гулять вслепую. Она даже может по памяти нарисовать его карту с указанием названий каждой улицы.
На краю спортивной площадки она останавливается. Церковь окутана мраком, но зато в ее доме свет горит в каждой комнате: она видит расплывчатые силуэты ребят из бригады криминалистов и сжимается при мысли о том, что сейчас они роются в ее кухне, в ее шкафах, в ее жизни.
Элли медленно поворачивает голову в сторону Спринг-Клоуз. Здесь не видно никакого движения, только Бэт стоит в окне спальни, опершись руками о подоконник. Элли хватается за голову, а когда смотрит туда снова, Бэт уже пропала.
На земле появляется и исчезает полоска света — это открылась и закрылась задняя дверь в доме Бэт. Встретить ее на полпути — самое меньшее, что Элли может сделать сейчас. Две старые подруги медленно движутся навстречу друг другу. Элли столько хочется сказать, но она отдаст право первого слова Бэт. Мысленно она готовится к слезам, ярости, оскорблениям. Она молчит. Они долго стоят так. Наконец Бэт качает головой — медленно, не торопясь, почти саркастически:
— Как ты могла этого не знать?
Она идет обратно к дому, а у Элли все воет внутри. Реакция Бэт является барометром настроения местного общества. Она почти с облегчением понимает, что должна будет уехать отсюда. Чудесным образом голос ее остается ровным во время короткого телефонного разговора с Люси, которая отвечает ей шепотом: Том наконец уснул, обняв рукой Фреда, как будто защищая младшего братишку. Теми же боковыми улочками она возвращается обратно и, выйдя наконец на Хай-стрит возле «Трейдерс», заходит в гостиницу, где незамеченной поднимается по лестнице к номеру Харди.