— Рано, — прошептал Достоевский. — Рано…
Тем временем Егор, спотыкаясь на ступеньках, взобрался на сцену, оглядел зрительный зал — и тут же увидел сидящую сбоку на приставном стуле сестру. В ее глазах метались тревога и испуг.
— Спокуха, — вытянув в ее сторону растопыренную ладонь, успокоил он. — Все будет… будет хорошо…
— Слово предоставляется следующему оратору, — объявил белесый и, сверившись с бумажкой, добавил: — Местному жителю Егору Гусакову!
Оратор покачнулся и в поисках равновесия ухватился за микрофон.
— Егор, а ты, никак, уже догнался? — крикнул кто-то из зала. — Припечатай их, чертей!
— Трек — путь к приг… пригре… — пьяно ухмыляясь, косноязычно произнес в микрофон Егор.
— К чему? — рассмеялись в зале. — Да уберите его! Он же того!
— К пригрев… сву… — Оратор явно забыл мудреное иностранное словцо.
— К подогреву! — подсказал кто-то. — Грек — путь к подогреву!
— Уйди! — вскочив, вдруг что было сил закричал Муромец. Его лицо пылало от стыда. — Вали оттуда! Слышишь?!
На сцену поднялась тетя Аня, схватила под руку и потащила упирающегося брата в кулису.
— Как тебе не стыдно, Егор? — чуть не плача, шептала она. — Как тебе не стыдно?!
![Тайны огонь-горы, или Полосатое лето i_013.png](https://litlife.club/books/257752/read/images/i_013.png)
— Нюся, я х-хочу, чтобы у нас была з-за-правка, — спотыкаясь, втолковывал оратор. — На пути к п-пригрессу!..
Зал аплодировал, радуясь неожиданной разрядке. С точки зрения председательствующего, это был удобный момент для подведения итогов.
— Переходим к открытому голосованию, — перекрывая шум, объявил он. — Кто за то, чтобы осуществить рассмотренный нами проект строительства трека, прошу поднять руки…
Участники конференции вытягивали руки, оглядываясь на сидящих вокруг. Местные, муромцевские, продолжали веселиться, перебрасываясь друг с другом шутливыми репликами.
— Кто против? — оглядел зал ведущий и с удовлетворением кивнул: — Явное меньшинство…
Батакакумба переглянулась. Они до самого конца верили в благополучный исход. И то, что теперь услышали, было как запрещенный удар ниже пояса…
— Завал, — сказал Лешка. — Просто завал. Что делать?
— Делать нечего, — мрачно сказал Достоевский. — Тут такой расклад…
— Я хочу сказать, — неожиданно громко произнесла Саша, резко отмахнувшись от Достоевского.
— Сиди, лучше я, — осадил ее Олег Иваныч и двинулся по проходу к сцене.
«Великолепная шестерка» с надеждой смотрела ему вслед. Опередив Достоевского, женщина-эколог поднялась из-за стола президиума и подошла к микрофону.
— Я разочарована результатами этого голосования, — грустно произнесла она — в ее голосе угадывался богатый опыт подобных неудач. — Но, видимо, путь заблуждений должен быть пройден до конца, и мы, и жители Муромцева в этом смысле не исключение… Жаль только, что они не понимают того, что понятно их детям — тем, кто нас здесь сегодня, собственно говоря, и собрал… И жалко, и смешно!
Закончив, она спустилась в зал, а на сцену, пренебрегая ступеньками, запрыгнул Достоевский.
— Вы, вот которые голосовали «за», — задыхаясь от волнения, заговорил он. — Лучше бы вы сразу обе руки подняли — мол, сдаемся… Да-да! Потому что вы сами сдались и сдали не только природу, но и самих себя, и своих детей, в отличие от вас про завтрашний день все-таки думающих… Да! Ведь и ежу понятно, что вся наша жизнь, наша цивилизация — это и есть ваш трек, тупая гонка по кругу! Смысл только в ней какой? Мы еще с вами росли на траве, а вот внуки наши ее, похоже, только по телику и увидят! Все ведь на Кипр какой-нибудь не уедем! Нельзя же так жить — одним днем! — Достоевский в сердцах постучал кулаком по лбу: — У самих разумения нет, хоть бы детей слушались. Недаром ведь сказано — устами младенца…
Олег Иваныч махнул рукой и пошел прочь. И следом за ним президиум покинули археолог и представитель экологической комиссии при губернаторе.
Никто из присутствующих не обратил внимания на то, как во время выступления Достоевского батакакумба, коротко посовещавшись, в полном составе снялась со своих мест и направилась к стоящим возле сцены столам. На столах еще до конференции было расставлено угощение: сласти, пиво, фанта, кока-кола… Приставленный охранять все это богатство «бычок», спасаясь от скуки, ворковал с кем-то по мобильнику, изредка бросая взгляды в сторону накрытых столов:
— Пуся моя… Ща тут парочку крикунов успокоим — и я к тебе… мигом… Угу-угу-сеньки… Все, как обещал… Цалую!
— Ну зачем же так резко? — как ни в чем не бывало улыбнулся вслед начальнику лагеря белесый. — Надо уметь держать удар… Может, кто-то еще хочет сказать? — обратился он к залу.
— Мы умеем держать удар! Нас тут научили! — заорал Асисяй. — Вот мы и хотим, того… поприветствовать этих… победителей!
— Как — поприветствовать? — удивился ведущий. — Это вы как-то припозднились, ребята…
— А вы нам слово не давали! — звонко выкрикнула Джейн. — Ну, можно?
— Типа спеть, сплясать! — поддержал ее Леннон. — Хлеб-соль вручить!
— Вот это совсем другое дело! — обрадовался ведущий. — Опять дети подают нам пример… Товари… Господа! — обратился он к выходящим из зала. — Куда же вы? Дети приготовили нам приветствие… Оно, правда, слегка запоздало, но все же… Прошу, прошу! Пожалуйста, ребятки! Пожалуйста!
Ведущий подал знак, и зазвучала торжественная музыка — «Время, вперед!» композитора Свиридова. Те, кто постарше, хорошо ее знают: в прежние времена именно с нее начиналась программа «Время». Пятеро оставшихся членов президиума — сторонники строительства трека — уставились на батакакумбу. «Великолепная шестерка» двинулась к сцене. У каждого из них в руках было по взятому с праздничного стола открытому кремовому торту.
— Хотели хлеб-соль, — пояснял дорогой зрителям Асисяй, — но это теперь не модно. Будет торт-сахар…
Достоевский из зала провожал их недоуменным взглядом…
Под музыку ребята выскочили на сцену. И тут произошло нечто из ряда вон выходящее: словно по команде, торты полетели в торжествующие физиономии ведущего и пятерых «победителей»! Совсем как в той телепередаче про несчастного итальянского ворюгу…
Облепленные кремом, победители едва успели сообразить, что произошло. Больше всех досталось представителю строительной компании — ему Асисяй нахлобучил торт прямо на лысину. Несчастный попытался снять кремовую лепешку, но только перепачкал руки. А крем беспрепятственно потек по его багровому лицу разноцветными струями…
— Полная батакакумба! — ахнул Достоевский, но его голоса в шуме и гвалте никто не расслышал…
Глава восьмая
о том, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным
![Тайны огонь-горы, или Полосатое лето i_014.png](https://litlife.club/books/257752/read/images/i_014.png)
Перед выстроенной в шеренгу шестеркой расхаживал Достоевский. В некотором отдалении, сочувственно поблескивая стеклами очков, за разносом наблюдал Говорилыч Плюшкин.
— Совсем решили меня доконать?! — сердито басил Достоевский. — Чтобы меня уволили? А весь лагерь по домам разогнали? Совсем, понимаешь, с ума посходили…
Но ребята от схватки еще не вполне остыли, и в этом случае разнос был принят без должного смирения.
— А что нам делать? — вспыхнула Саша. — Молчать и смотреть?! А если я не хочу, чтобы Огонь-гора стала лысой! Чтобы мои дети на помойке жили! Не хочу, и все!!
— На ваш-то век, извините, еще природы хватит, — поддержала Джейн. — А на наш — одни огрызки останутся…
— У них все куплено, схвачено и заколочено, — добавил Лешка. — А что нам остается? Только тортом — в рожу…
— И вы считаете — это метод? — укоризненно покачал головой Достоевский. — Топать ногами и орать «не хочу» — метод?
— Так во всем мире считают, — сказала Саша. — Вон «Гринпис» еще не то делает! И как не орать, когда вокруг глухие?! Все орут! А мы — дети…
— Ну, скажите честно, разве мы не правы? — в упор спросил Лешка.