Для Пети это был счастливый день. Он сидел в своей деревянной оградке, хлопал ладошками, издавая ликующие звуки. Блажена удивилась, как Петя вырос, и прямо подскочила от восторга, когда он улыбнулся ей и крепко схватил ее палец своей ручонкой и сразу потянул его в рот. Пушок на его голове, который сестра-воспитательница гордо называла волосами, был зачесан вверх и закручен в лихой вихор.
— Мы начесали ему вихор, ожидая вас в гости, — смеялась сестра, а Блажена была довольна, что малыш так похож на ее голыша.
Она надела ему слюнявчик, но малыш был недоволен этим и тут же начал срывать его.
— Не хочет он слюнявчик, — улыбнулась сестра, — спрячем его. Он нужен грудным младенцам лишь во время еды. Малыш это знает, поэтому и срывает.
— Так я сниму его сама! — воскликнула Блажена.
Теперь довольный мальчуган смеялся, гукал и хватался за кисточку зимней шапки Блажены.
В забавах с малышом час пролетел незаметно, и пану Бору пришлось напомнить Блажене, что время прощаться.
Она послала Пете от двери воздушный поцелуй и, одеваясь в вестибюле, сказала отцу, вздохнув:
— Ну и насмеялась я! Ведь это уже что-то похожее на человека.
— Но, Блажена, Петр и есть человек, хотя и маленький.
— Теперь-то да, а раньше нисколечко! — отрезала она.
Эти взрослые как-то совсем по-своему смотрят на мир и человека. А по ее мнению, человек только тогда становится человеком, когда он говорит и слышит, понимает другого человека, чем-то занимается. У Блажены давно были свои представления о мире и людях, и никто пока не разубедил ее в этом. Малыш для нее был лишь чем-то вроде резинового голыша, который сейчас вдруг становится человеком.
В машине Блажена глубоко задумалась над этим загадочным существом — человеком. А что, собственно, такое человек и почему он живет на свете? Почему растет так медленно, появляясь на свет в виде смешного существа. Удивительное создание этот человек, зачастую совсем непонятное. Понятие «человек» для Блажены относилось ко всякому, кто не входил в круг ее семьи. Отец, скажем, был неизменным и понятным существом, как понятно и неизменно было его отношение к ней. Отец был гораздо больше, чем человек, — он был ее отец! Девчонки в школе были тоже понятными существами, с теми же интересами, что и у нее, с теми же свойствами характера и теми же знаниями. Но человек вообще был для Блажены непознаваемой тайной. Ее любимый Робинзон говорил о человеке, что сегодня он любит то, что завтра будет ненавидеть, сегодня ищет то, чего завтра станет избегать, требует того, чего завтра будет страшиться.
— Вот мы и дома! — прервал отец ход Блажениных мыслей.
Блажена поглядела на него отсутствующим взором. Снова она увидела в глазах отца знакомый яркий свет, всегда появляющийся у него после свиданий с Петей. Что-то похожее на ревнивый протест против этой отцовской радости промелькнуло у Блажены, но сразу же растаяло при теплом воспоминании о крепком тельце малыша, его живых глазках, его улыбке, до удивления похожей на отцовскую.
Она стряхнула с себя паутину ревнивых мыслей и крикнула, выскакивая из машины на тротуар и возвращаясь в трезвую действительность:
— Сегодня я замешу тесто для кулича!
— Уже сегодня?
— Да, сегодня вечером! Тесто должно подольше киснуть. Так сказала Тонечка.
Что сказала Тонечка, то свято. В этот предпраздничный день простые дрожжи вдруг стали ценностью. Блажена искала их всюду, но в лавках их уже распродали. Ее успокаивали, что завтра будут свежие. Говорите что хотите, но завтра утром уже поздно ставить тесто. Наконец на одной забытой всеми улице какой-то пекарь наскреб ей остатки закваски. Блажена пулей помчалась с ней домой.
Она положила закваску в молоко, добавила кусок сахару, прикрыла и поставила в чуть теплую духовку. Взбила масло, пока оно не стало пышным, добавила желток. Согрела муку и торжественно принялась месить тесто.
Уже стемнело, когда она завернула миску с тестом в чистое полотенце и поставила на плиту. Этого мало. Она обернула тесто шерстяным платком, чтобы оно держалось в равномерном тепле.
Все шло как по маслу, и Блажена была довольна.
Предпраздничная улица так и тянула ее из дому, и, старательно закрыв дверь, она отправилась немного побродить.
В окне у архитектора отодвинулась штора и мелькнуло круглое личико Тонечки. Не успела Блажена повернуть за угол, Тонечка накинула пальто, бросилась к стоянке такси и кивнула пану Бору. Тот сразу поднялся и, доверив машину заботам пана Угра, торопливо направился к управляющему домом и оттуда принес в кухню к Тонечке какой-то предмет с двумя кругами, напоминающими огромные, словно заколдованные глаза насекомого.
Через десять минут пан Бор снова был на стоянке.
А Блажена ничего не ведала о случившемся. Она полностью была занята разглядыванием витрин, не в силах оторваться от выставленных в них чудесных вещей, красиво разукрашенных ради праздника и ярко освещенных со всех сторон, чтобы ничто не укрылось от любующихся на них прохожих. Перед некоторыми магазинами толпилось столько народу, что пробраться к витринам не было никакой возможности, перед другими стояло по два, по три человека.
У витрины спортивных принадлежностей застыл лишь один прохожий — Ярослав Духонь. В первую минуту Блажена его не узнала: на нем было темное элегантное пальто, на голове — нет, только посмотрите! — шляпа.
— Привет, Блаженка! Приглядываешь подарки на елку?
— Привет, Ярда! Тебе ли это говорить, ведь ты расфуфырен, как какой-нибудь англичанин с Высочан!
— Да, я отдавал торжественный визит. Был у дядюшки, поздравлял с праздником, уж такая у меня проклятая ежегодная обязанность. Не понимаю, почему мои старики так с ним носятся, ведь единственное его достоинство — куча денег.
— Что он тебе подарил?
— Мог бы подарить, скажем, часы. А он разорился только на кило орехов. Давай погрызем! — Ярослав загремел орехами в кармане. — Пакет я, разумеется, выбросил.
Духонь вовсю хвастался своей силой, раздавливая орехи прямо в ладони. Но Блажена не могла оторваться от витрины и видела лишь один велосипед.
— Да, у кого-то деньги лежат понапрасну, а человек мог бы на них купить чудесную машину, — пожаловалась Блажена.
— Короче говоря, мы с тобой populus tunicatus[12] и не можем купить себе то, что нравится. Бери и ешь! — предлагал Духонь Блажене ядра орехов.
— Это я populus tunicatus — ведь у тебя-то есть велосипед.
— Зато у меня нет многих других вещей, которые мне позарез нужны.
— Когда я только подумаю, что у него был целый мешок золотых и серебряных монет, не меньше тридцати шести фунтов, и что они на необитаемом острове были ему ни к чему… Лежали в каком-то ларце и ржавели в сырой пещере…
— У кого это было тридцать шесть фунтов стерлингов?
— Да так, ни у кого!
— Так чего ж ты выдумываешь?
— Не твое дело!
— Что ты будешь делать на праздники?
— То, что и перед ними.
— А на лыжах никуда не поедешь?
— Подобные мысли смогут прийти только под этой шляпой.
— Ну, ты сегодня прямо настоящая ехидна.
Блажена и вправду начала злиться. Она не знала, почему и на кого злится, но в ней поднимался какой-то протест против ее теперешней жизни, против того, что у нее нет велосипеда, как у Мади и Матоушевой, недовольство собой и Духонем. Этот Духонь разыгрывал с ней всякие шуточки со своими стихами. Пусть отправляется к Маде!
— Да и вообще мне нужно домой! Привет!
Она повернулась на каблуках и направилась домой.
— Блажена, постой! Желаю тебе хорошего подарка!
Блажена даже не оглянулась.
«Знала бы ты, глупая, — думал покинутый Ярда, — какой подарок тебе приготовили! Ведь как раз со мной советовался пан Бор, прежде чем купить его».
Духонь был слегка оскорблен, но так как необходимой добродетелью римлян были твердый характер и стойкая воля, а они для него образец, он стиснул зубы и мужественным шагом отправился дальше, покинув свое место у витрины.
12
Бедняки (лат.).