Мне хочется закончить эти воспоминания так, как примерно Б. Рассел сказал о Спинозе: были, возможно, люди с еще более гениальным интеллектом, но не было никого благородней.
1. А. Д. Сахаров. Тревога и надежда. М., Интер-Версо, 1990.
Моррис Припстейн
Сахаров, ученые и права человека
Гореть в огне, что в самом пекле ада, —
Вот участь тех, кто остается безучастен
В эпоху нравственных испытаний.
Служа науке, ощущаешь свою принадлежность к всемирному братству ученых. Так повелось еще со времен Исаака Ньютона. Законы физики, химии и генетики универсальны и не зависят от идеологии, и никакие политики не в силах этого изменить.
Настоящий ученый проникнут духом свободного поиска; права человека для него — величайшая ценность. Именно поэтому ученые особенно часто становятся жертвами политических репрессий. Ярчайший пример тому — Андрей Сахаров…
Ученые, возможно, первыми среди американцев, стали искать пути сближения с советскими коллегами. Первым шагом стала Рочестерская конференция по физике высоких энергий, которая начала свою работу в декабре 1956 г. В последующие годы научное сотрудничество между СССР и Западом развивалось вполне успешно, однако преследование инакомыслящих в СССР, кульминацией которого явилась горьковская ссылка Сахарова в 1980 г., сильно изменили позицию западных ученых.
Многие их тех, кто раньше выступал за расширение научных связей с Советским Союзом, решили приостановить сотрудничество с советскими учеными, пока положение в СССР не улучшится. Делалось это с большой неохотой, но мы ощущали, что другого выхода нет. Впервые после Второй мировой войны мораторий на научные обмены был одобрен самими учеными.
Летом 1978 г., в период судебных процессов над Орловым и Щаранским, мы создали международное движение в поддержку и защиту прав ученых — SOS (Ученые за Сахарова, Орлова и Щаранского). Движение SOS было образовано группой ученых, преимущественно физиков, из Калифорнийского университета в Беркли. Особенно активно движение SOS заработало после ссылки Сахарова в Горький. Количество членов организации тогда стало быстро расти. Всего к движению присоединились около 8тысяч известных ученых и инженеров из более чем 44 стран, среди них — 30нобелевских лауреатов, несколько сот членов американской Национальной академии наук, Лондонского королевского общества.
Основные принципы нашей деятельности были следующими.
1. Ученые должны индивидуально, то есть независимо от правительства, бороться за права своих коллег, самостоятельно выбирая средства для этой борьбы. В 1980 г. члены SOS объявили мораторий на научный обмен с Советским Союзом. Этот мораторий был прекращен в 1987 г., вскоре после возвращения Сахарова в Москву.
2. Научное сотрудничество между странами должно быть независимым от политики и включать гарантии свободы общения и уважение к основным правам человека.
SOS руководствуется этими принципами по сей день.
Теперь о моих личных впечатлениях от общения с Сахаровым. Мне необыкновенно повезло: во время его двух визитов в Соединенные Штаты у меня было с ним несколько встреч.
Две из них мне особенно запомнились. Одна произошла в декабре 1988 г., когда Сахаров принимал членов исполнительного комитета SOS в доме Янкелевичей в Ньютоне (Массачусетс). Вторая — в августе 1989 г., на вечере, организованном в честь Сахарова членами SOS.
Перед тем как встретиться с Сахаровым, я полагал, по-видимому, ошибочно, что уже достаточно знаю об этом человеке. Ощущение просветленности, исходившее от Сахарова, оказывало на всех окружающих очень успокаивающее действие. Несмотря на все, что ему довелось пережить, у него было постоянное стремление к новому и юношеская способность удивляться. Это ощущалось даже в мелочах: пробовал ли он экзотические блюда, катался ли на моторной лодке по заливу в Сан-Франциско или слушал негритянские песни.
При всем этом, конечно, было видно, насколько он озабочен будущим своей страны. Во время встречи в Ньютоне он дал всесторонний анализ политической и социальной ситуации в Советском Союзе; он говорил о вариантах развития событий, многие из этих предсказаний впоследствии сбылись. В Беркли Сахаров призвал к поддержке китайских студентов — организаторов демонстрации на площади Тяньаньмынь… Он также поделился своими надеждами и опасениями по поводу приближающегося Съезда народных депутатов в Москве.
Будучи поглощен политикой, Сахаров тем не менее оставался в курсе событий, происходящих в научном мире. Он подробно обсуждал с нами проект создания нового ускорителя в Техасе, «сверхпроводящего суперколлайдера». Особенно его интересовали конструкции магнитов и устройство детектора.
Он не дождался осуществления многих из своих идей. Мы не должны забывать Андрея Сахарова, и мы его не забудем.
М. С. Рабинович
Как мы начинали
Воспоминания записаны близкими Матвея Самсоновича Рабиновича в 1982 г, в последние месяцы его жизни, когда он был тяжело болен, не мог двигаться, не мог писать. М. С. Рабинович рассказывал о своей жизни в науке, о людях, с которыми общался, которых хорошо знал. Перед теми, кто слушал его рассказы, оживала история физики — за несколько десятков лет. Это рассказ умудренного жизнью, активного и талантливого человека о достижениях, драмах, противоречиях, иногда — ошибках. Этот отрывок воспоминаний записан О. Коломийцевой.
Я пришел в ФИАН в начале 1945 г. Война еще не кончилась, но чувствовалось приближение победы. Физика стала бурно развиваться: особое значение приобретала атомная проблема. К тому времени ФИАН еще был очень небольшим институтом, всего около двухсот научных сотрудников. Но в основном это были очень серьезные ученые: из двухсот — пятьдесят или шестьдесят докторов наук. Помню, тогда по ФИАНу гуляла фраза, брошенная однажды в сердцах помощником директора по хозяйственной части: «Мне один истопник дороже, чем три доктора наук!» Как видите, и тогда вопрос об этом соотношении стоял остро…
Для ученых было характерно единство. Регулярно проводился общий семинар — на нем обсуждались проблемы от космических лучей до люминесценции. И физика была небольшая, уютная, и журналов было немного. Все следили за журналами, да и легко было следить. У теоретиков журналы раздавали всем участникам семинара, и они рассказывали о тех проблемах, которые их интересовали. Был характерен широкий подход, и научным сотрудникам, теоретикам в особенности, требовалось знать физику широко, а не только одно направление.
Это было основой подготовки в отделе, которым руководил И. Е. Тамм. Теоретический отдел — уникальное явление в ФИАНе. Широко известна созданная в нем научная школа. Но его традиции, высочайший моральный уровень людей, там работающих, отношение к науке, к своим товарищам, внимание к молодежи… Все это сохранилось, удивительно каким образом, до сих пор.
Я стал аспирантом теоротдела. Нас было пятеро: Андрей Сахаров, Жабага Такибаев, Шура Таксар, Петя Кунин и я. Моим научным руководителем был Е. Л. Фейнберг, у Андрея — И. Е. Тамм. Андрей во время аспирантуры очень дружил с Петей Куниным. Петя обладал рядом исключительных способностей, знал несколько языков, литературу и искусство, был блестящим оратором. Нет пророка в своем отечестве… Отец Андрея, Дмитрий Иванович Сахаров, считал, что Петя гораздо способнее Андрея. Когда ему говорили: ваш сын обладает уникальными способностями, он обычно отвечал: «Ну что вы… Вот Петя Кунин — это да, это настоящий талант».
Работа в аспирантуре шла успешно, особенно у Андрея. Он шел, как говорится, с опережением графика. Прошло полтора года, как он был в аспирантуре, и как раз перед летом он хотел защититься. Но не были сданы все экзамены. Ну, он сдал их по языку, по специальности, оставался экзамен по философии. Готовились они вместе с Куниным. И пошли сдавать. Насколько я помню, Петя получил тройку, а Андрей — двойку! Засыпались они вот на чем. Их спросили: читали ли они Чернышевского, что-то об эстетическом в природе. Петя, как принято, конечно, сказал, что да, читал, а Андрей — со своей фантастической честностью — что не читал, а только посмотрел в «Философском словаре». Вот ему и влепили двойку, и это на год задержало его защиту. Закончить аспирантуру раньше срока не удалось.