— Что потом?
Йеппсен безнадежно и устало махнул рукой — да что там говорить! Швед с нескрываемым любопытством смотрел на него. Комиссар пробормотал:
— Ну а потом случилось все это. И испортило всю картину.
— Слушай-ка, Йеппе… — швед широко улыбнулся, — правда, мы не нашли еще причину, почему экипаж оставил свою машину в Бромме незапертой, однако нам удалось кое-что раскопать в Стокгольме.
— Нашелся тот странный пассажир?
— Нет, и это, конечно, удивительно… Однако мы обнаружили в Стокгольме фру Нильсен, жену капитана Нильсена.
— Ну и что?
— Она призналась, что была в Стокгольме той ночью, когда произошло убийство. Она созналась также, что не раз грозила своему мужу, что убьет Гуниллу Янсон.
— После чего она расплакалась и созналась в обоих убийствах…
— Нет, к сожалению, у нее есть твердое алиби. И в первом и во втором случае.
— Да, честно говоря, я прямо удивлен. Действительно, для чего бы это ей ехать в Швецию, как не для того, чтобы совершить убийство?
— Ты что, иронизируешь?
— Да нет, просто все это кажется мне чрезвычайно любопытным.
Швед неуверенно взглянул на него и продолжал:
— Она ушла от своего мужа и поехала к сестре, которая живет в Швеции. Уехав из Копенгагена поездом, она прибыла в Швецию за сутки до того, как была убита Гунилла Янсон. Но, как я уже сказал, у нее есть прекрасное алиби на время, когда было совершено убийство.
— Ну вот, эта история — последнее звено, которого мне недоставало. — Йеппсен потер кулаками глаза. — Как раз то самое последнее звено.
— Слушай, но неужели же ни у кого не было мотива? Ведь только четыре человека могли сделать это. Если по порядку исключить всех тех, у кого есть алиби, то все станет гораздо проще, а?
Йеппсен посмотрел на шведского коллегу, как врач-психиатр на сумасшедшего.
— Алиби, говоришь? Да ни у одного из них и в помине нет никакого алиби. Твоя идея насчет мотива и того лучше. Подумай-ка хорошенько. Если бы кто-нибудь из них был замешан в контрабанде наркотиков, у нас бы действительно появился мотив. Но здесь у нас, в Дании, как мы можем знать что-нибудь определенное по этому поводу?
Швед теперь уже с откровенным испугом смотрел на Йеппсена, который наконец взял себя в руки и более доброжелательно продолжал:
— Ты, конечно, извини. У меня и в мыслях не было обидеть лично тебя. Но эта история уже начала действовать мне на нервы. Действительно, у меня четверо — всего четверо! — подозреваемых. И все кажется так чертовски просто. Но с каждым из них что-то да не чисто. Как это ни парадоксально! По поводу двух из них я знаю, что у каждого был мотив совершить по крайней мере первое убийство. Мотивы двоих других мне неизвестны, однако так или иначе, но они есть. Все четверо явно чем-то испуганы, каждый что-то скрывает. Единственное, что мне известно наверняка, это то, что только двое из них имели возможность убрать тело. Но убить, как я уже говорил, мог каждый из них. А теперь еще всплыли эти наркотики, не говоря уже о фру Нильсен.
— Да, но раз она не могла сделать этого, то выходит…
— То, что убила не она, вовсе не означает, что она не играет здесь никакой роли. Какое-то отношение к этому она все же может иметь.
Йеппсен встал и нервно зашагал по комнате. Закурил, но тут же скомкал сигарету и швырнул ее в пепельницу. В кабинете стояла мертвая тишина, никто не произносил ни слова. Вдруг Йеппсен нарушил молчание.
— Можно подумать…
Он умолк; лицо его озарила довольная усмешка. Швед ждал, что он продолжит свою мысль, но, по-видимому, напрасно.
— Что можно подумать?
— Конечно, все это чисто теоретически, однако вполне может быть, если не сказать, что это — единственная возможность.
— Так что же ты их сейчас же не тащишь на допрос, если у тебя есть какие-то улики?
— Это было бы довольно сложно сделать. Видишь ли, все четверо сейчас на Мадейре. Вероятно, только что приземлились. А кроме того, это хорошо, что они побудут вместе еще несколько дней. Жаль, конечно, что нельзя понаблюдать, как они постепенно будут цепенеть от страха друг перед другом, как нервы их постепенно будут натягиваться, натягиваться, пока не лопнут окончательно…
Глава 12
— И это называется райский уголок для отдыха! Господи сохрани, по мне — так уж лучше шхеры.
Кари, развалившись на диване, лениво листала модные журналы и болтала.
— Подумать только, ведь люди еще и немалые деньги платят за то, чтобы очутиться в таком богом забытом месте. Не помню, чтобы хоть раз, когда я бывала здесь, с утра до вечера не лил бы дождь. Просто с ума можно сойти. А потом на обратном пути пассажиры, конечно же, всем недовольны, как будто мы в чем-то виноваты.
Анна не ответила; стоя у окна, она смотрела, как капли дождя барабанят по стеклу и тонкими струйками стекают вниз.
— Ты что молчишь, Анна? У тебя опять плохое настроение?
— Нет, просто ты чепуху болтаешь. Я бывала здесь уже много раз, и всегда тут стояла великолепная погода. Первый раз вижу, чтобы лил дождь. Да и, кроме всего прочего, чему, собственно, прикажешь радоваться? Один из нас — убийца, причем убил уже дважды. Здесь есть над чем задуматься. Или, может, тебе безразлично, что завтра утром тебя найдут в постели с перерезанным горлом?
Кари перевернулась на спину, отшвырнула журналы и рывком села, вытянув ноги вперед.
— Слушай, ты что, подозреваешь кого-то конкретно? Как глупо, что мы до сих пор ни разу серьезно не говорили о случившемся. Возможно, если сложить вместе то, что знает или видела каждая из нас, что-нибудь да прояснится. Я только что прочла детектив, в котором…
— Прекрати молоть чушь! Разумеется, мы не знаем ничего такого, чего не было бы уже известно полиции. По крайней мере, если ты ничего не скрываешь. Или все-таки скрываешь, а? — Анна подозрительно посмотрела на подругу. — Кари, а ну-ка, отвечай, ты знаешь что-то? Ты что-то не договариваешь?
— Хватит на меня давить. Ну, разумеется, я ничего не скрываю. С чего ты взяла? Господи, да если в я знала, что у тебя такое настроение, ни за что не стала бы с тобой связываться.
Кари подобрала с пола журналы и вновь начала их просматривать. Дождь между тем все усиливался; по стеклу стекали толстые струи, сквозь которые ничего не было видно. Мерная дробь, которую выбивали падающие дождевые капли, была единственным звуком, нарушавшим тишину, повисшую в комнате. Внезапно Кари, взглянув на одну из фотографий, восхищенно ахнула и всплеснула руками:
— Нет, Анна, ты только взгляни сюда! Вот какая у нас должна быть форма — ведь это же просто шикарно!
Анна поймала брошенный ей журнал, секунду рассматривала картинку и наконец ответила:
— Да, действительно, шикарно — для тебя. А для меня это было бы просто убийственно. Ведь у нас почти десять килограммов разницы, да и, кроме того, не забывай, что в отличие от меня ты брюнетка.
— Да, но в конце концов можно все-таки подобрать такой фасон и цвет, который более или менее подходил бы всем. По-моему, хуже того, что на нас сейчас, все равно не придумаешь.
— А мне кажется, что какая бы она ни была — все равно это форма. И когда приходится носить ее постоянно, поневоле начинаешь испытывать к ней отвращение. Ты-то летаешь не так долго и, по-видимому, все еще не потеряла иллюзий о романтической жизни стюардессы. В действительности это вовсе не вопрос формы или чего-то там еще. Мы ведь просто-напросто официантки, да-да, прежде всего официантки, пусть и слегка подкрашенные, отлакированные, сияющие внешним лоском. Однако и этот лоск весьма условен. Знаешь, меня уже просто тошнит от самого вида этих подносов. Звук пропеллеров начинает раздражать еще до того, как мы поднимаемся в воздух, а войдя в салон, мне кажется, что я попала в курятник. Если кто-то из пассажиров заказывает пачку "Кэмела ", то все другие тоже не курят ничего, кроме «Кэмела». Создается такое впечатление, что первый, делающий заказ, — это своего рода пробный шар всего салона, застрельщик, после которого остальные начинают требовать точно того же и смертельно оскорбляются, если, не дай бог, у нас не хватает этого товара на всех. Я бы никогда в жизни не поверила, что у людей может быть так сильно развит стадный инстинкт, если бы не убедилась в этом сама.