Минуту-другую я наблюдал за ней.
— Ну как? Вкусно?
— Вполне, — кивнула она, продолжая есть, откупорила себе и мне по бутылочке пива.
Мы не разговаривали, слушали щебет птиц, жужжание насекомых, шум реки. Желна застучала по сухой сосне неподалеку. Удивительно, как она только может раз за разом лупить башкой по твердому, как камень, дереву, ни голова у нее не кружится, ни наземь она не падает. У дятлов, что же, не бывает головной боли? И сотрясений мозга не случается? С какой стати Господь Бог надумал сотворить птицу, которая всю свою жизнь долбит клювом твердокаменные деревья и столбы?
— Почему ты не уезжаешь? — спросила Нина.
— Ты имеешь в виду — из дома?
— Тебе скоро тридцать. Все твои ровесники разъехались.
— А зачем? Я люблю встать пораньше, раздвинуть шторы и окинуть взглядом все те же знакомые луга и поля, люблю шагать с ведром через двор, или поставить под вечер сети возле Хисты, или сидеть в сумерках, слушая, как в Брекке воют собаки. Люблю ходить с Юнни на охоту, стрелять мелкую дичь.
— От этой любви ты вечно на всех и кидаешься?
Посреди лужайки росла одинокая береза. Я смотрел на ее высокую шелестящую крону. Листочки трепетали, и солнце взблескивало в этих трепетных ладошках.
Нина сняла кофту, подошла к березе, села, прислонясь спиной к стволу, подставив лицо солнечным лучам, и закрыла глаза. От детской пухлости в ней не осталось и следа. Некоторые девчонки здесь, в горах, взрослеют непостижимо рано. Природа словно решила, что лет в пятнадцать им уже пора становиться взрослыми.
Я собрал остатки еды и спустился к наскальным рисункам, выбитым в каменной стенке на высоте двух-трех метров. До вершины, пожалуй, метров десять будет. Туда, к обрыву, охотники гнали через лес оленей и лосей, животные падали с кручи, разбивались о камни. Как говорил мне один мужик, рисунки потому и сделаны, что народ считал: так они заманят сюда животных, а те упадут и погибнут. Даже верили, что лось, едва его нарисуют, практически уже мертв. Тонкая мысль, только, по-моему, сомнительная. Я в каменном веке не разбираюсь, но с какой стати они должны были в это верить? Зачем тогда вообще ходили на охоту, если думали, что добыча и без того лежит под обрывом? По-моему, у них было для этого много разных причин, в том числе и такая: они сочувствовали животным, которых убивали. Я, конечно, не ходил по Мелхусу и не твердил всем подряд, что люблю животных, но, кажется, знал среди родни кое-кого, кто был совсем другим, не мог ничего сказать, и глаза у него не поймешь какие — умные ли, глупые ли. Животные просто существовали рядом с нами, ходили, издавали звуки, мычали, блеяли, а зимой от них шел пар. Я спустился к реке. У подножия горы она образовывала маленькую бухточку, где вода, покрытая пеной и желто-бурой пыльцой, плавно закручивалась спиралью, кружа заодно ящик из-под фруктов, перекореженные сучья, зеленые ветки и пластиковые бутылки от шипучки. Какая-то рыбина — не то крупный хариус, не то форель — плеснула в течении, и опять все стихло.
Возле самого берега я заметил игрушечное ружье с голубым прикладом. Знакомая вещица. На одной стороне приклада я сам выжег точечками — ЮННИ. Наклонился и вытащил игрушку из воды, вспомнив, что лежала она в стенном шкафу на втором этаже. А теперь вот оказалась в реке. Я уже пробовал представить себе, что со мной будет, если я услышу, что нашу усадьбу смыло. Думал, будет плохо, но сейчас у меня по-страшному засосало под ложечкой, когда я вообразил себе лужайку, залитую паводком, без дома, вообще без единой постройки. Знал ведь, что означает иметь кров и как все там взаимосвязано и взаимозависимо. Почему в Херслеве у рагу вкус такой, а в Арле совсем другой? Почему у одного и того же вина разный вкус в Турине и в Бергене? Достаточно растереть в пальцах комочек земли и понюхать. В других местах у нее совершенно иной запах, не как здесь. Вот такие дела. Либо бери все это с собой, либо забудь. Я плюхнулся на камни, облокотился на колени, размышляя о том, что жилого дома нет и что сделать можно только одно, а начинать надо с визита к уездному агроному.
Я вернулся на поляну. Нина по-прежнему сидела, прислонясь к дереву. Ветерок шевелил ветки, трава была высокая, зеленая, цветы покачивались, а среди травинок шныряли шмели, грузные, с желтыми мешочками на задних лапках.
Нина открыла глаза, сощурилась.
— Что случилось?
— А разве что-то случилось? — спросил я.
— Ну, с усадьбой? — Она встала.
— Да нет, ничего.
Мы посмотрели друг на друга.
— О чем вы со Стейном Уве говорили?
— О тебе и Хуго, — ответил я.
Мы оба переминались с ноги на ногу, не смея продолжать.
— Ладно, поехали обратно, — наконец проговорил я и взял ее за руку.
Она уперлась. Я сказал себе, что понимаю ее и никоим образом не стану принуждать. И зашагал прочь, не торопясь выбрался на тропинку, что вела к машине. В руке я нес сумку, на плече — одеяло. Нина скоро догнала меня и пошла рядом.
Потом вдруг остановилась и тихо сказала:
— Это всё он.
Я обернулся, посмотрел на нее.
— Я не знала, о чем речь. Не знала, что это плохо. Он был тогда такой милый, добрый. Столько для меня делал. Помнишь? В тот раз он был добрый. — Из глаз у нее брызнули слезы, и она поспешила прочь.
Я был один в комнате. Тросет собрал свои вещи и ушел. А я сидел с письмом, которое мне дала Нина. Написал его Хуго. Я прочитал. Какая гадость. Лучше бы мне никогда этого не видеть. Сунул листок во внутренний карман. Запихал в сумку туалетные принадлежности, рубашки, брюки, носки, выходные ботинки. Взял одну из книжек, стоявших в комнате, ужастик с «Обезьяньей лапкой» и «Пауком», тоже сунул в сумку. На этих книжках по-прежнему стоит мое имя. Я сел на диван, глядя на маленькую картину — избушка у тихого водоема. В нижнем углу — его инициалы. Я достал из сумки финский ножик, прицепил ножны к поясу, шагнул к картинке и располосовал ее. Потом сунул нож в ножны, поднял сумку и чемодан, вышел в коридор, открыл дверь в комнату Юнни. Он сидел за столиком у окна, рассматривал что-то на столе. Шторы он задернул. Я закрыл дверь. Он вздрогнул и быстро спрятал под бумагами то, что лежало на столе.
— Меня не будет несколько дней, — сказал я.
Он знаками спросил, куда я собрался.
— Не знаю пока.
Юнни смотрел на свои руки.
— Я вернусь.
Знаками он показал, что не боится, уверен, что я вернусь. Но хочет знать, что я намерен делать перед уходом.
Он догадывался: что-то происходит.
— Ничего особенного. Просто мне надо на несколько дней уехать.
Юнни спросил, что я намерен делать с усадьбой.
— Смыло ее.
Он поник на стуле.
— Вот что я нашел возле наскальных рисунков. — Я протянул ему игрушечное ружьишко. Он взял его, повертел в руках. — Я подумал, что тебе лучше услышать это от меня. — Я погладил его по голове, а он взял мою руку и крепко сжал. — Я вернусь.
Юнни обеими руками стиснул мою ладонь.
— У тебя есть работа, ты можешь о себе позаботиться. Ты ведь стал мужчиной.
Еще несколько секунд — и он выпустил мою руку, отвернулся и заплакал.
Я не слышал, чтобы Хуго вернулся. Ни мать, ни Бетти понятия не имели, где он. Грузовичка на месте нет. В коридоре я поставил сумку и чемодан на пол, надел ботинки. Дверь в конце коридора была открыта. Там у Бетти и Хуго стоял телевизор. Я увидел свою мамашу, она была в комнате, но телик не включала. Подойдя к двери, я разглядел, что в руках у нее газета; она дрожала — не то замерзла, не то простыла. Но я ей не сочувствовал, она сама заварила кашу. С ней всегда так: сама что-нибудь затеет, а после жалеет. Ну, допустим, я премьер-министр в какой-то стране. Впущу я мамашу свою в страну, дам ей вид на жительство, а может, и гражданство? Допустим, страна эта совсем маленькая. Она там не спрячется, и от меня тоже. Все время будет рядом, чуть что заявится с воплями в самый неподходящий момент. Но если не дать ей вида на жительство и гражданства — что ей тогда делать? Она знать не знает, а оставаться здесь ей ни в коем случае нельзя. Я вошел в комнату, стал прямо перед нею.