Мне казалось, что человек она не только умный и талантливый, но и добрый. А тут сидим как-то за столом, обедаем, она говорит:
– У меня в комнате появились муравьи. Убила вчера одного, сегодня два новых появились.
Я посмотрел на нее с удивлением.
– Зачем же вы его убили?
– А что я, по-вашему, должна была с ним делать?
– Не знаю, что… Вероятно, помочь ему найти дорогу домой.
А когда X. призналась, что терпеть не может ничего «ползучего», что убивает с удовольствием божьих коровок, мне стало грустно и я ей сказал:
– Хорошо, что здесь нет сейчас моей Машки…
Я понял вдруг, почему X. перестала писать для детей. Ей нечего сказать им.
20.5.61.
Папа вчера приехал из Комарова. Приехал неожиданно, не предупредив. Машка спала. Когда проснулась, мама говорит ей:
– Ты знаешь, кто приехал? Папа!
Не верит. Смеется. Ну, да! Дескать, ври больше.
И вдруг папа самолично входит в комнату. Радость неподдельная.
Вчера и сегодня почти все время вместе. Только утром папа несколько часов работал.
Гуляли. Играли. Читали. Под вечер ходили к домику Петра, оттуда через Кировский мост прошли на Марсово поле. Несколько минут постояли у могил Жертв Революции, где бьется на ветру язычок вечного огня… Хотели зайти во двор Мраморного дворца, но ворота были уже закрыты. Только издали посмотрели на ленинский броневик. Я напомнил Машке, что это такое. Вцепившись ручонками в прутья садовой решетки, она внимательно смотрела на черную угловатую машину и вдруг спрашивает:
– Он детей любил?
И сама же ответила:
– Да, любил. Я знаю.
. . . . .
Еще из старых заметок.
Молодой месяц пробивается сквозь тучи.
– Как «э» оборотное, – говорит Машка.
. . . . .
Путает (и не в первый раз уже) «фабрику» с «Африкой». Спрашивает:
– А эти стулья тоже на Африке делали?
![Том 4. Наша Маша. Литературные портреты i_045.png](https://litlife.club/books/255625/read/images/i_045.png)
. . . . .
Комарово. У магазина на Морском проспекте два маленьких мальчика – близнецы.
– Ой, папа, папа, смотри, близнецы!
Спрашивает:
– Это близнецы?
– Да, близнецы.
Подходим ближе, и Машка уже другим тоном, разочарованно:
– Нет, это не близнецы.
– Почему ты думаешь?
– У них шарфики неодинаковые.
![Том 4. Наша Маша. Литературные портреты i_046.png](https://litlife.club/books/255625/read/images/i_046.png)
. . . . .
Юношеская фотография моего отца Ивана Афанасьевича. Он в форме стандарт-юнкера Владимирского драгунского полка, с эполетами, в портупее. Говорю:
– Это твой дедушка Иван.
– Он что, милиционер был?
. . . . .
Читал я как-то маме в журнале подборку «Шведский юмор». Мама смеялась. Маша посмотрела на нас и тоже стала смеяться.
Я говорю:
– Ты что смеешься?
– Я, правда, ничего не поняла, но все-таки мне смешно.
. . . . .
Между прочим, «все-таки» (и не все-таки, а все-така) – одно из любимых ее словечек.
– Папа, давай поиграем.
– Нет, Маша, мне некогда.
– Ну, все-така!
. . . . .
Были мы с нею и с мамой в Летнем дворце. Маше было интересно. Не то что в прошлом году, когда мы осматривали с нею Царскосельский дворец и она дико хохотала, видя, как у солидных дяденек и тетенек то и дело сваливаются с ног огромные туфли-шлепанцы.
Я показал Маше портрет Петра. Напомнил, что это Петр Великий (первая историческая фигура – после Ленина, – с которой она уже довольно хорошо знакома).
Машка очень внимательно разглядывала молодого царя. Задала несколько вопросов. Пошла дальше. Потом вернулась к портрету и снова с интересом стала смотреть на него. Вижу, хочет что-то спросить.
– Что, Маша?
– Папа, а откуда ты знаешь, что это Петр? Ведь ты же тогда был еще маленький.
4.7.61. Дубулти.
Уже пятнадцатый день мы в Дубулти, на Рижском взморье, в писательском Доме отдыха. Очень нехорошие были эти недели. Перед отъездом Маша хворала, долго была на постельном режиме, и чуть ли не прямо с постели мы взяли ее в это первое в ее жизни большое путешествие. Впервые ночевала она не дома, а в поезде, впервые услышала чужую речь, впервые попала в большой коллектив детей.
И вот все это сказалось. Машка захворала. У нее было настоящее нервное расстройство.
На десятый день возили ее в Авоти к врачу-невропатологу.
Сейчас она, слава богу, вышла уже из этого состояния. К ней вернулись и улыбка, и ясное настроение, и любовь к людям, большим и маленьким.
А было трудновато и страшновато.
Буду постепенно переписывать в эту тетрадь из того, что записалось за эти три недели. (Не все, а кое-что. «Истории болезни» здесь не будет.)
. . . . .
За обедами и завтраками то и дело трогает себя за щеку и спрашивает:
– Розовею?
. . . . .
Первый раз в жизни видела солнечный закат. Спросила у меня:
– Папа, а как делается солнце?
– Солнце существует давно. Еще нас с тобой не было.
– Нет, а как оно сделано?
– Этого я не знаю.
– А кто знает?
– Ученые люди знают. Но есть вещи, о которых точно никто не знает.
Секунду Машка подумала.
– А царь Петр?
Что это? Культ?
. . . . .
Как и при каких обстоятельствах я заметил, что она поправляется? После обеда пришла ко мне, рисовала. Нарисовала двух чудесных рыжеволосых латышек: маму и дочку. И по этому рисунку я понял, что наступает выздоровление.
Из маминых вчерашних записей
5.7.61.
Мама говорила Маше, что скоро приедет сюда тетя Гетта.
– Ты ей скажешь: «Здравствуй, тетя Геттик! А как бабушка поживает, как Павлик?»
– А я и так знаю, что Павлику плохо, зачем же спрашивать?
– Почему ему плохо?
– У него же папа умер.
Из старых, еще ленинградских, записей
6.7.61.
Две недели хворает. Лежит. Истомилась, соскучилась – по всему на свете.
Прихожу к ней, она говорит:
– Я давно не виделась с ней. Папочка, покажи мне ее!
– Кого?
– Юбочку мою. Синенькую.
. . . . .
– Лекарствушки мои где?
. . . . .
Вечером, как всегда, когда Маша хочет спать, напала на нее слезливость.
После ужина мама сказала мне, между прочим, что на рынке уже кончается клубника. Машка на эти слова никак как будто не реагировала. А позже, когда ее готовили ко сну и когда она только и искала повода, чтобы дать волю слезам, вдруг захныкала, заплакала, завыла:
– Клубни-и-ичка конча-а-ается!..
10.7.61.
Утром, то есть перед обедом, когда мама ездила по делам в Майори, я работал у себя в комнате, а Маша контрабандой тихо играла у меня на балконе. Конечно, немножко мешала, но вместе с тем и вдохновляла: написал я больше, чем накануне.
. . . . .
После обеда вдруг заявила:
– Хочу играть! Папочка и мамочка, мне очень хочется играть! Я же так давно не играла.
– Позволь! Что ты говоришь! Как «давно не играла»?
И тут же понял… Да, те «массовые» игры, в которых она принимает здесь участие, – для нее не игра. Она привыкла играть одна или со мной и играет в этих случаях активную, ведущую роль, а тут, когда на качелях играют в поезд или в самолет, ей достается бессловесная роль пассажирки или чьей-нибудь дочки…
12.7.61.
Видимся мало, реже, чем обычно. Она или с мамой, или с ребятами.
Вчера мама собиралась ехать с какой-то экскурсией, Машку оставили на попечение Н. В. Гернет. Элико не уехала, но Машку из детского общества изымать не стали.