Выхожу на веранду. Там в тети Лялином складном бревенчатом домике – на настоящей кроватке, покрытая настоящим одеяльцем лежит крохотная кукла Люся. А у кровати – столик и еще что-то.
На все это надо смотреть через окошко. И по возможности – Машиными глазами.
31.8.59.
Вечером ходили втроем в лес. Бродили до девяти часов, но даже ни одной сыроежки не нашли. Набрали в Машину корзинку с полстакана брусники и клюквы, вволю накричались «ау», надышались пахучим лесным воздухом, немножко промочили ноги.
Между прочим, Машка «ау» не кричит, кричит «аву». Поставить рядом две гласные ей, по-видимому, еще трудно.
. . . . .
Идем мимо туберкулезной больницы.
– Бойница! Мама, смотри, бойница!
– Не показывай пальцем, Машенька.
– Я шишкой показываю.
В руке у нее и правда маленькая еловая шишка.
. . . . .
Собирались в лес. Выбирали покрепче обувь. Я говорю:
– Маша, принеси мамочке ботики.
– Я – мама.
– Принеси Машеньке ботики.
Открыла шкаф, увидела банку с вареньем.
– Я возьму варенье лучше.
. . . . .
В саду остановились под окном моей комнаты.
– Вон папа смотрит, – объявляет Машка.
Я спрашиваю:
– Где?
– Нет, он уехал.
– Куда?
– Он в Ленинграде.
– На поезде уехал или в автобусе?
– Да, на поезде.
– А что он делает в Ленинграде?
– Ляботает. К нему Мороз в гости пришел. Они ляботают.
– Что же они делают?
– Играют. В магазинчик. Еще в прятки.
. . . . .
Сегодня во время гимнастики, когда Маша лежала на столе и проделывала ножками «велосипедик», она вдруг почему-то заговорила о Деде Морозе.
– Дед Мороз придет?
– Придет.
– Подарки привезет?
– Да, детям привезет подарки.
– И мне?
– Ты же – мама?
– Нет, и мне, и мне!
– Я ж тебе говорю: взрослым Дед Мороз подарков не приносит. Ты же мама?..
– Да.
А в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Может быть, впервые подумала о том, что быть взрослым – это не сплошная масленица.
1.9.59.
Кончилось лето. И кончились наши дальние прогулки. А ведь давно ли, каких-нибудь две недели назад, в знойный день блуждали мы с Машей по высохшему болоту – там, где Гагарка впадает в море.
А сейчас и тети Ляли нет, и Синдбад не лает, и солнышко нас не навещает. Хмурое небо висит над опустевшим и притихшим Разливом.
Утром и днем я работаю. Мама – тоже. Машка возится или во дворе, или на веранде.
А к вечеру, после позднего нашего обеда, отправляемся на прогулку – в ближний лесок или на асфальтовую дорожку к сараю Ленина. Вчера, возвращаясь домой, заходили на почту, звонили тете Ляле.
Маша говорила уже не стесняясь, с очень взрослыми интонациями:
– Как ты поживаешь, тетя Ляля? А Синдбад как поживает? А кот Кузьма как поживает?
Потом громким шепотом, обращаясь ко мне:
– Что еще сказать?..
. . . . .
Сейчас второй час. Небо серое в белых подпалинах.
Маша во дворе – играет с соседской девочкой Леночкой и с каким-то мальчиком. Люди эти старше Маши года на два, на три, но им некуда податься: большие ребята разъехались – сегодня начало учебного года, – и волей-неволей приходится играть с нашей пигалицей. Меня эта снисходительность оскорбляет.
. . . . .
То и дело возникают задачи, решить которые не так-то просто. Вышел во двор, вижу – у калитки, ведущей в сад, отломана деревянная вертушка-закрывалка.
– Кто это сделал? Это ты, Маша?
– Нет.
– А кто?
Глаза забегали. Так бывает, когда она фантазирует, придумывает что-нибудь.
Я говорю:
– Кто?
– Деичка.
– Какая девочка? Леночка?
– Да.
– Ах, вот как! Это правда?
– Да.
А мне почему-то кажется, что неправда.
Взял ее за руку.
– Ну, идем к Леночке.
Смеется:
– Идем!!!
– Значит, это Леночка?
– Нет, это мальчик.
А там был и мальчик – в этой компании, которая играла сегодня утром у нас во дворе.
Так и не выяснил: правду она говорит или сочиняет?
А позже пришла ко мне. Я дал ей конфету. Она просит еще. Я спрашиваю:
– А тебе уже давали после ужина конфету?
Мнется. Вздыхает. Глаза испуганно бегают. Но говорит прямо:
– Давали.
– Кто тебе дал конфету?
– Тетя Минзамал.
Иду на женскую половину выяснять и узнаю, что ничего подобного, никто никаких конфет ей не давал! Значит, сама на себя наклеветала!..
. . . . .
Ох, сколько ошибок делаешь! Ошибок, которые так трудно исправлять потом.
Собирались идти в лес. Но за обедом Машка плохо вела себя, капризничала, грубила, и мне пришлось заявить, что с такой девочкой ни я, ни мама в лес не пойдем. Она не поверила. Мало ли угроз в течение дня ей приходится выслушивать – угроз, которые почти никогда не сбываются. Но на этот раз мы решили, что угроза должна осуществиться. Прогулка в лес была отменена. Мы с мамой оделись, чтобы идти на почту. Я вывел велосипед. Машка безмятежно бегала, уверенная, что сейчас и ее тоже позовут одеваться. Но вот я говорю:
– Ты готова, мама? Идем!
– Я тоже! Я тоже! – засуетилась Машка.
– Нет, ты никуда не пойдешь!
– Нет, пойду!..
На своем все-таки настояли.
И все как будто правильно. Проявили настойчивость, твердость. Наказали. Проучили. А меня не оставляет ощущение сделанной ошибки.
Из-за чего, собственно, сыр-бор загорелся? Началось с того, что Машка не хотела есть суп. Вспоминались мне весь вечер ядовитые строчки Ходасевича:
Сегодня с утра Маша послушная, вежливая. И все-таки что то не то. Хотелось бы, чтобы это послушание, эта вежливость достигались другими мерами, другой ценой.
И еще заметил – со мной она говорит подчеркнуто вежливо и почтительно, но играть тянется к матери.
Неудивительно: ведь вчера я весь вечер отталкивал ее от себя.
3 ГОДА 1 МЕСЯЦ
4.9.59.
Сегодня совсем холодно. Утром у папы в комнате плюс десять градусов. Небо серое. Сад опустел, заглох, одичал. Все лето соседей наших мы не видели, а только слышали. А теперь все видно насквозь. Тихо. Отчетливо слышны в этой тишине железный грохот идущего поезда, детские голоса где-то на соседнем дворе, грустноватая песня петуха.
. . . . .
По-прежнему я – Алеша, Элико – Маша. Но появился еще один персонаж: Алешин папа. Папа этот – невидимка (хотя Маша, конечно, его отлично видит. Иногда удается увидеть его и мне).
То и дело Маша кричит:
– Алеша, папа приехал!..
– Где?
– Вот он, в саду идет.
И сразу же:
– Нет, нет, он оплять уехал.
– В Ленинград?
– Да. На поезде уехал.
Образ этого папы, надо сказать, малосимпатичный. Это какой-то папа-дурачок. Он то и дело мотается из Ленинграда в Разлив и обратно. Я спросил у Маши, что он там делает, в Ленинграде.
– Что? Куличики делает.
![Том 4. Наша Маша. Литературные портреты i_017.png](https://litlife.club/books/255625/read/images/i_017.png)
. . . . .
Говорит не «пять», а «плять», не «опять», а «оплять».
5.9.59.
Унылая холодная осень. Впрочем, сегодня чуть-чуть потеплее и повеселее.
Вчера к вечеру ходили в лес: мама, папа и Маша. Нашли несколько сыроежек и горькушек, один березовик. Сыроежки – старые, трухлявые, березовик на три четверти съеден улитками.
Вот в каких славных местах мы живем уже третий год!..