Не веря своему счастью, мальчик вскочил на новенькую голубую машину и заработал педалями. Родители его, поминутно оглядываясь, тоже прибавили шагу. А мы с Машей остались стоять и с волнением смотрели на облезлую, грязную, обшарпанную и перевязанную в нескольких местах электропроводом машину, счастливыми обладателями которой мы так неожиданно оказались.
Машка пробовала плакать, я прикрикнул на нее:
– Глупая! Это же вон какая удобная, маленькая машина!
– Не хочу маленькую! Хочу другую!
Шли домой в предчувствии грозы. Как и следовало ожидать, гроза разразилась. Маше не очень досталось, она еще маленькая, зато папу корили и пилили на все корки. И он чувствовал себя Иванушкой-дурачком, который променял корову на дудочку. Самое обидное, что Маша и на этом, удобном велосипеде не может ездить.
. . . . .
Уже вторую неделю Машка не расстается с корзиночкой, где у нее всегда имеется изрядный запасец всяких «Тузиков», «Петродворцов» и «Золотых ключиков». С этой корзинкой она тащится и на рынок, и на вокзал провожать кого-нибудь, и на пляж. И не было случая, чтобы она съела конфету без разрешения и в неурочное время.
Это мы хорошо, неплохо придумали. Это лучше, чем конфеты под замком. И еще: доверие делает чудеса.
. . . . .
Недавно она поменяла всех нас ролями. Я стал Алешей, она – мамой…
Третьего дня, обнимая меня и целуя, сказала:
– Алешенька… любименький!
И сказала это как-то особенно нежно. Когда я выступаю в роли отца, она меня так не ласкает. А тут – честное слово – мне самому начинает казаться, что я – маленький!
. . . . .
Разбирали и собирали тети Лялин складной дом. Машка сама не умеет, но с удовольствием суетится и помогает.
Вообще помогать очень любит. Любит делать что-нибудь основательное, систематическое, если, конечно, это по силам ей. Например, чистит ягоды, наматывает на клубок нитки.
Впрочем, это, кажется, все дети любят.
. . . . .
Последнее время пристрастилась к «математике», оперирует цифрами и числами.
На вопрос: «Сколько времени?» – отвечает неизменно:
– Четверть восьмого.
Спросишь: «Сколько стоит?» – говорит:
– Три.
Или:
– Восемь.
А последние два дня чаще говорит почему-то:
– Одиннадцать.
9.8.59.
Вчера под вечер ходили вдвоем с Машей к сараю Ленина и дальше…
Видели белых уток, которые спали, уложив на своих белоснежных спинках головы – клювиками к хвосту.
Обратно шли по Первой Поперечной – через дюны. Навстречу дул ветер, в лицо нам мело песком, шли мы согнувшись в три погибели (у отца под мышкой Машин велосипед). И Машка вдруг сказала:
– Идем, как котята.
Это из «Кошкина дома» – племяннички-котята под дождем так идут.
. . . . .
Дома Маша каталась немножко на велосипеде. Он у нас стал не такой паршивенький, стал более или менее красивенький: мама вымыла его, вычистила – не узнать.
. . . . .
Играли с Машей в такси. Я – шофер.
– Куда ехать? – спрашиваю. – Какая улица?
– Какая улица? Правая.
. . . . .
Я по-прежнему Алешенька. Оказывается, у меня есть сестричка Машенька. Это – бывшая мама.
Сегодня утром Машка спрашивает у мамы:
– Машенька, ты не знаешь, где мой сын Алеша?
. . . . .
И вот уже полное перевоплощение. Утром же сегодня, увидев, что мать подкрашивает губы:
– Маша, ты – маленькая и губы, пожалуйста, не мажь!
. . . . .
Дома у нас новость. Не совсем уже свежая. Забыл записать. Еще третьего дня тетя Ляля принесла Маше крохотную живую рыбку. Что это за рыбка, какого она рода-племени, папа, к сожалению, не знает.
Минут пять рыбка Машу забавляла, а потом всякий интерес начисто иссяк. Да и что там смотреть – плавает и плавает, вертится и вертится, как спица в колесе. Но у папы прибавилось забот. Он дважды в день меняет в банке воду и – будучи человеком необразованным, не имея понятия, что такое рыба и какими запросами она живет, – тем не менее кормит эту рыбку, полагаясь на интуицию и собственный вкус: дает своей воспитаннице белый хлеб, сахар, минную и гречневую крупу. Кажется, ест, вы знаете! А двух мух, которых папа подкинул рыбешке, она пальцем не тронула. И мухи были извлечены из воды.
Между прочим, услышав из разговора взрослых, что рыбы питаются мухами, Машка во время прогулки стала приставать ко мне:
– Папа, пойдем в магазин. Купим для рыбки мук!
![Том 4. Наша Маша. Литературные портреты i_016.png](https://litlife.club/books/255625/read/images/i_016.png)
. . . . .
Вечером вчера каталась (и уже неплохо) на велосипеде, играла, подметала в папиной комнате пол.
А утром сегодня поссорились.
Когда я вышел из своей комнаты, Машка уже сидела за столом, завтракала. Рядом стояли мама и тетя Минзамал. Папа сказал всем:
– Здравствуйте!
Взрослые ответили, а Маша – как это довольно часто с ней бывает – стала глупо и растерянно улыбаться, качать ногой, крутить глазами.
Я сел и стал завтракать. Я знал, что настроение испорчено не только у меня, но и у Машки.
Позже слышал, как она ходила в сенях у дверей моей комнаты. Слышал, как громко вздыхала. Наконец решилась:
– Можна?
– Кто там?
– Папа, прости!
– Что?!
– Папа, прости!
– Ах, вот как? Думаешь, это каждый день так будет? Сначала набезобразничаешь, а потом «прости»?!
И вдруг нагнулся, подставил губы:
– Ну, здравствуй!
Она (шепотом). Здравствуй.
И помчалась к матери. Слышу радостный, почти ликующий вопль:
– Я сказала!.. Я сказала папе «пьёсти». Мама, я сказала папе «пьёсти»!..
Это я слышал. Но не слышал, как она сказала матери на ухо:
– Папочка меня полуцевал (то есть поцеловал).
. . . . .
– Машенька, поспи еще! Нельзя так. Ты же спала всего пять минут.
– Нет. Я три года спала.
. . . . .
Утром папа обнаружил, что рыбка, которая три дня жила у нас на веранде в полулитровой консервной банке, уснула. Вчера вечером я забыл переменить воду.
Потихоньку от Маши выбросил рыбку, убрал банку. Но Маша, как и следовало ожидать, о рыбке не вспомнила.
12.8.59.
Вечером была у меня. Я читал газету. В газете – карикатура на Аденауэра: длиннющий нос, оскаленная пасть, с носа свисают ледяные сосульки.
– Это кто?
– Это дядя. Его зовут Аденауэр.
– А это что? Рыбки?
В руках у дяди, увы, не рыбки, а черные атомные бомбы. И на животе у дяди написано: «Холодная война».
Машка разглядывает картинку и вдруг говорит:
– Я боюсь! Он меня съест. Я боюсь! Папа, боюсь!
И вижу – краснеет, глазенки слезами наполнились.
Бежит к двери.
– Открой! Папа, открой дверь!
– Глупая, что ты?!
Открыл все-таки. И вот – чудо какое! Бежит, стучит каблуками и, слышу, кричит матери:
– Мама, папа мне конфету дал!..
А конфета ей действительно была выдана – минут за пять до этого.
. . . . .
Вечером лежала в темноте в кроватке. Я сидел один в столовой, ужинал. Дверь приоткрыта. Слышу громкий шепот:
– Алеша!.. Алешенька! Ты что делаешь?
– Спи, Маша!
– Я не Маша.
– Спи, мамочка! А то я – знаешь?..
– Дверь закроешь?
– Может быть, и закрою.
– А может быть, не закроешь?
13.8.59.
…Давно хотел отметить такую черту Машкиного характера, как склонность к юмору.
Любит и понимает шутку, любит, когда другие острят, каламбурят, и сама не прочь попытать силы в острячестве.
Когда ей очень смешно – не хохочет, а регочет.
Как-то на днях, когда мама отправилась в очередную поездку «покупать», я спросил у Маши:
– Машенька, куда мама уехала? В Сестрорецк?
– Нет.
– А куда?
– Домой. В Ленинград.
– А на чем она поехала? На поезде?
Маше надоело, по-видимому, держать этот скучный экзамен, она говорит: