— Мой брат также хочет познакомиться с вами, — добавила Бушра неожиданно. — Я и Асеф много рассказывали ему о вас. Даже Асма заранее прониклась к вам симпатией. Она хочет, чтобы вы посмотрели ее дочь Зейн, она кашляет весь последний год. И никто из врачей не может ее до конца вылечить. Добиваются временного улучшения, а потом опять все начинается сначала. Я сказала Асме, они ищут не там. Она тоже склоняется к этому. Если Башар приедет, они привезут и Зейн с собой. Асма вообще хочет забрать вас в Дамаск, она давно ищет для семьи хорошего, опытного врача, ее не устраивают те, кто обслуживал нашего отца. Что касается меня, я не возражаю, — Бушра рассмеялась. — Я даже подумала, что, возможно, мы все еще помиримся благодаря вам. Я даже сказала об этом Асефу, он тоже согласен. Он бы хотел, чтобы это было так.
— Я почту за честь познакомится с президентом и его семьей, — скромно ответила Джин.
На деле же она чувствовала себя нерадостно. Дойти до самых высот сирийской власти, войти в круг президента, закрепиться в Дамаске, пользуясь покровительством сестры президента об этом мог бы мечтать любой американский разведчик. Но только не с такой хлипкой легендой, высосанной из пальца, как у нее. Ей даже стало жалко, что они с Дэвидом не подготовились к операции лучше. Но никто не мог предполагать, что в захолустном сирийском городе Дара, далеко от Дамаска, ей вдруг представятся такие возможности. Она ожидала, что все ограничится отелем Мустафы и получением информации о находящемся в окрестностях Дары объекте. А после она спокойно вернется в Израиль. Теперь же уходить было даже обидно. Вряд ли кому другому удастся повторить ее успех, это было очень трудно. Но и оставаться — опасно. Катастрофически опасно. Впрочем, возможно, одно не исключало другого, и у каждой медали есть своя оборотная сторона. Как бы то ни было, но после разговора с Бушрой Джин впервые почувствовала, что ее твердое намерение уйти назад в Израиль пошатнулось. Возможно, ее долг состоит в том, чтобы остаться и работать дальше, что бы ни случилось, тем более что в Дамаске у Дэвида есть надежные люди, которые могут обеспечить связь. Она оказалась перед дилеммой. И пока не знала, как ее решить. А времени оставалось очень мало. Сутки или двое, не больше. Чтобы решить дилемму, чтобы решить жизнь. И не только свою, ведь с ней — Снежана. Она привлекла ее на свою сторону, пообещав устроить ее судьбу в Америке. Как она теперь может отказаться, имеет ли моральное право? И что будет со Снежаной, если ее в конце концов разоблачат? Она потащит ее за собой на смерть, это однозначно, с ней точно долго разбираться никто не будет. Она это знает, так вправе ли она рисковать не только своей, но и ее жизнью? Даже ради Соединенных Штатов. Снежане-то что эти Соединенные Штаты? Какой сделать выбор, что выбрать, кого? Соединенные Штаты, их интересы или одного человека. Ее бабушка наверняка выбрала бы человека. И значит, она тоже должна поступить так же. Спасти жизнь человека, одного, нескольких. Соединенные Штаты могучи, они еще найдут способы проникнуть поближе к Асадам. К тому же никто заставлять ее не будет. И Соединенные Штаты примут ее выбор, примут так, как сделает она. Потому что человек важнее. Наверное, это решающий аргумент. Человек важнее. И для нее самой, и для Соединенных Штатов. Иначе она не жила бы в этой стране и ее мать не жила бы, и бабушка бы не жила в самом начале своей карьеры и никогда с ней в дальнейшем не сотрудничала.
Только когда уже совсем стемнело, после трех сложнейших операций, Джин смогла заняться «легким» раненым с повреждением кисти, двадцатилетним официантом из Дары. Впрочем, его случай назвать легким мог бы только человек, который не имел глубоких познаний в медицине, например, помощник Бушры аль-Асад, Милюк Раджахи. В его представлении, как и самого обычного гражданина, если в отличие от предыдущих раненых человек смог передвигаться сам, то с ним уже и нет хлопот. На самом же деле все было совершенно наоборот. Хлопот Джин предстояло немало, и она не исключала, что ей еще придется провозиться с парнем до полуночи, не меньше.
«Хирург считает повреждение кисти маленькой травмой, — говорила ей бабушка Маренн. — Это значит, что у пациента она очень быстро превратится в большую и серьезную». Сложное анатомическое строение кисти, а также важнейшая роль кисти и руки вообще в социальной жизни человека никогда не позволяли серьезным врачам считать ранение кисти ерундой. А тут был совсем уж сложный случай.
При первом же осмотре Джин обратила внимание, что у больного несколько закрытых множественных переломов фаланг, повреждение запястья и открытый перелом большого пальца. Сложность состояла в том, что поражение кисти произошло не в этот же день и не накануне, прошло уже не меньше двух недель, и за это время кости сами по себе стали срастаться — естественный в организме процесс.
Срастаться они стали как придется, и на месте переломов образовалась грануляционная масса, мозоли, которые потом должны были превратиться в кость. То есть фактически вся кисть даже внешне выглядела деформированной, отечной, пальцы неподвижны, кожа влажная, синеватого цвета. Даже при ощупывании пациент реагировал на боль.
— Думаю, что имеет место воспалительный процесс, — заметила Джин. — Кости кисти очень тонкие, они склонны к нагноению, если вовремя не подавить инфекцию антибиотиком. Рентген уже готов? — спросила она Фаруха. — Покажите.
— Да, готов, — помощник пододвинул ей результаты исследования. — Вот, пожалуйста.
Джин взяла снимок, рассматривая его.
— Да, тут однозначно видно, — сказала она через минуту, — что нам предстоит нелегкий и очень неприятный труд. Мне потребуется микроскоп, это совершенно точно. Хотя бы тот самый, с которым делали операцию Ибрагиму.
— Нужно ломать? — Фарух подошел к ней.
— Очень даже нужно, — кивнула Джин. — Здесь все срослось неправильно. Ведь, как я понимаю, раненый просто сам забинтовал руку, даже не думая, как он это делает. Срослось как придется, и ничего удивительного, что кисть иннервирована, она просто не действует. И он будет не трудоспособен с такой рукой. Надо все разъединять, аккуратно складывать обломки, вычищать гной, насаживать все эти обломки на штифты, удалять отмершие сухожилия, разорванные нервы, все пригодное соединять и сшивать, а потом аккуратно гипсовать. Серьезного некроза, слава богу, я не вижу, так что отсекать или ампутировать ничего не придется, но нагноения присутствуют. Если бы он не попал к нам сейчас, этот процесс продолжал бы развиваться и юноша в конце концов лишился бы руки. Так что придется поработать, Фарух, мне потребуется ваша помощь, — она повернулась к сирийцу.
— Я готов, — подтвердил он. — Прикажете готовить наркоз?
— Нет, я думаю, обойдемся проводниковой анестезией, — решила она, — на уровне нижней трети предплечья. Этого хватит часа на полтора-два, за это время мы должны справиться с работой. Зачем угнетать сердце лишний раз? — она пожала плечами. — Попробуем сделать так. Нам труднее, зато пациенту легче. Вы согласны?
— Согласен, — кивнул Фарух. — Тогда я подготовлю блокаду.
— Хорошо, — согласилась Джин. — Минут через двадцать начнем.
— Зоя, слышишь?
Дверь в комнату приоткрылась, заглянула Снежана.
— Слышишь, пойди сюда, — поманила она, — срочно надо.
— Что случилось? — сдернув маску, Джин вышла из палаты. — Ты сейчас занимаешься раненым с клапанным пневмотораксом, как он?
— Да вроде все с ним нормально, выходит из наркоза, — Снежана пожала плечами.
— У него, кроме прочего, деформировано плечо, там задет нерв, — заметила Джин. — Но с этим надо будет заниматься отдельно, во всяком случае, когда состояние стабилизируется. Что ты хотела?
— Так Абия звонила! — Снежана широко раскрыла глаза. — Абия…
Джин не сразу сообразила, что Снежана имеет в виду. Все ее мысли были сосредоточены на раненой кисти официанта из Дары.
— Абия, — повторила Снежана, удивленная тем, что Джин не понимает ее. — Ахмет сходил еще раз. Ну, туда сходил, — она снова расширила глаза.