— Хочешь сказать, мы никогда не станем друзьями?
Какая, к черту, дружба может быть между двумя, которые норовят выйти вон, стоит им оказаться в одной комнате.
— Почему с Агатой не…
— Не знаю.
— А как она к этому отнеслась?
— Может, закроем тему?
— Представляешь, каково носить в кармане лотерейный билет и выбросить его, прежде чем узнать, что выиграл.
Врунья, ты рада до чертиков, что с Агатой все кончено!
— Я поступаю так же, как все.
Фыркаю, приподнимаясь.
— Я пошла.
— Хочешь переночевать здесь?
Притворяюсь, что не поняла.
— Боишься, что она слишком увлечена тобой, а ей всего двадцать?
Встаю с ним вместе.
— Священник из меня никудышный.
— Тогда отключи телефон и береги воспоминания.
Эмилио трет лоб, прислонившись к постеру «PIL».
— Не только секс объединяет людей.
— Дерьмо. Люди делают это лучше, делают хуже, но делают!
— Габри…
— Не перебивай. Когда мужчина и женщина занимаются любовью, они делятся самым важным. А вы, по твоим словам, этого не делали. Вот в чем проблема.
Он кивает, пытливо глядя на меня, потом открывает дверь:
— Да, вот в чем проблема.
— Спасибо за ужин.
Сажусь в машину.
Студеный ветер конца апреля задувает в спину сквозь щели кузова «Пежо». Спасибо джинсам, мне не нужно искать убежище от холода. Небо затянуто тучами, и намеки на скорый дождь заставляют включить дворники. Их скрип по стеклу очень неприятен. Я выключаю их и вижу: капли так усеяли окна машины, что в моем воображении создают своеобразный ореол, почти орнамент.
Обдумываю впервые, что чувствовал Хеавен из «Психоделических мехов» — на видео, где он пел, широко разведя руки и прыгая под дождем, — и вспоминаю, что целую вечность не включала радио. Тут же включаю приемник, потому что мне нравится ездить под музыку.
Радиостанция «Главный город» транслирует Шарлотту Сомтаймз Куре: «Она все плакала и плакала о девочке, что много лет назад уж умерла…» Может быть, Эмилио слушал когда-то этот отрывок на дискотеке «Маскотте» — империя зла на рубеже восьмидесятых — черная одежда, темным карандашом подведены глаза, как у Роберта Смита, шатался в ожидании у площадки с Култом и Рамоном…
Эмилио. Эмилио хочет отделаться от Болоньи. Здесь слишком много воспоминаний, так он сказал. Почему в Индии их не будет? Воспоминания тебя преследуют, черт побери, ты не можешь избавиться от них. Они идут по улице с тобой, становятся частью тебя, будто поджелудочная железа и печенка. Ты нигде не найдешь спокойствия, которого ищешь!
Паркую «Пежо» перед домом, но выходить не хочется. Открываю форточку. С закрытыми глазами дышу холодным воздухом несостоявшегося ненастья и закуриваю «Мерит».
Помимо воли мысленно возвращаюсь по гравию старого дворика в день, когда я споткнулась и рассадила колено, сбегая вниз, или тогда, когда расшибла нос, потому что толстый ребенок сбил меня с ног, подстрелив из духового ружья.
Возвращаюсь к катанию на роликовых коньках: я носилась на них по тротуарам квартала, представляя, будто я в русском городе и зовут меня Маша или Наташа; к первому разу, когда в школьном туалете мальчик стянул с меня трусики; к первому грушевому сидру на дискотеке «Мага Магелла», к «Дэвиду Копперфильду» по телевизору. Возвращаюсь к первому рожку мороженого в киоске. К первому брезгливому поцелую с языком во время зимних каникул в средней школе и к тому странному, незнакомому возбуждению во время «Бен Гура» утром в кинотеатре «Астория», когда мы толкались локтями с прыщавым мальчиком, который цеплял меня в темноте зала.
Его звали Патрицио. Было так легко разъезжать на велосипедах бок о бок или гулять рука об руку, дрожа, словно лист на ветру. Так же просто, как скрываться в темноте подвала, обнимаясь и целуясь взасос, упиваться взаимностью со склоненными друг к другу головами…
Да. Тогда все было проще.
10
Синдром Сигурни Уивер
Временами в «Магию» приезжают друзья Франчи развлечься и послушать, но большей частью здесь общаются молодые актеры с театральных курсов, которым интересен мир дубляжа Они сидят по углам, иногда остаются на полную смену. Широкий прямоугольник стекла отделяет меня от режиссерского зала и его оккупантов; даже взглядами никогда не встречаемся. Я слышу в наушниках указания Франчи или Джонни, кашель и поскрипывание стульев. Задаюсь вопросом, есть ли кто-то среди них, у кого наступает эрекция, экспрессия изумления, чувство гадливости или возбуждения: ничего не слышно — невозмутимость, настоящая или симулированная, как и с моей стороны. Для меня никогда не было проблемой изобразить оргазм при посторонних, это такая же работа, как все остальные; пусть мой голос послужит тому, кому он требуется. Я всегда говорю, что нет ничего зазорного в том, чтобы служить кому-то. Представляю себе гостиные, убогие или роскошные, парочки или одиночек, сидящих перед телевизором, руки в карманах, крошки разбросаны по столу между попкорном и коробкой из-под мороженого, и в этом крохотном мирке я чувствую себя полезной обществу.
Закончив смену, прощаюсь с Джонни и Франчи и направляюсь к автобусной остановке. Вывеска, которая поражает меня, словно знак судьбы, гласит: «Парикмахер Джоди». Вхожу и говорю Джоди:
— Я хотела бы подстричься.
Сажусь в кресло, и когда голова вымыта, читаю «Реппублику» от первой до последней страницы, предоставляя мальчику-панку работать бритвой.
Полчаса спустя складываю газету, поднимаю глаза и вижу в зеркале незнакомку: мои волосы отправились на фиг, больше того, рыжие пряди, разбросанные по полу, сметает проворный уборщик; думаю, теперь мне не хватает только пирсинга в носу или на брови.
— Я тебя такой вижу, — заявляет довольный юнец. Киваю, расплачиваюсь и выхожу.
В переполненном автобусе, пока меня плющат и толкают, испытываю новое чувство: синдром Сигурни Уивер. Далеко штурм унд дранг моей романтичной юности, и старый слоган: жизнь — вторая профессия… Фу! Сейчас я оцениваю мир суровыми и бесстрастными глазами, новообретенным взглядом ярого милитариста.
Возвращаюсь домой.
Целый час по телефону с Бруной разговариваю о настоящей любви. Я озадачена, а она спорит.
— Не становись циником, — слышу я.
— Я не циник, я бронетранспортер.
— Ты гонишь, — отвечает Бруна. Может быть, она не чувствует, как лязгают фоном мои новые гусеницы? — Это потому, что с Саве покончено, — добавляет она, — или потому что тебя посетила эта дивная идея сбрить волосы.
Я говорю об этой заразе почти час, а Бруна притягивает за уши бардов и поэтов, чтобы уломать меня сменить точку зрения. В конце концов я рассказываю о знакомстве с пегобородым пятидесятилетним университетским доцентом. Краткое резюме: не курит и треплется только о себе.
— Много болтает?
— Еще бы! Банальности, но эффектные. Тридцать лет, как он повторяет их всем, хотя с либидо у него проблемы.
Я знаю таких людей. Порой они демонстрируют глубочайший интерес, между тем как в реальности ты надоел им до смерти.
— Встречаешься с ним?
Я уже видела его дважды. Ходила искать на факультет, студентки толпились возле кафедры, заканчивалась лекция. Профессор утек в свой кабинет: фотографии из кругосветного турне, увесистые тома в стопках между всевозможными бумагами, компакт-диски с Микеланджели[2] и Шостаковичем, торжественность, с которой он вещает о непонятных вещах…
— В яблочко?
Вздыхаю и протестую:
— Ничего подобного.
Кладу трубку и не знаю, чем заняться.
Перечитываю заметки о поджигательнице. Как их использовать? Я могу написать роман о женщине для женщин. Банально? Да, банально. Я дала слово (кому — так и не поняла) не писать больше о себе. Неужели это безнадежно?
2
Бенедикт Микеланджели, Артуро — итальянский пианист, род. 5 января 1920 г. в г. Бреша. — Прим. переводчика.