Что касается Яана из Вохнья, то его всё-таки осудили и отправили на поселения. Но таких Яанов в Эстляндии и Лифляндии было, по-видимому, немало. Ведь не на пустом же месте возникли высказывания немцев о том, что у эстонцев скверный национальный характер и что только с помощью крепостного права их можно держать в узде.
Но и крепостное право не помогало. Крестьяне ненавидели своих господ и при всяком удобном случае старались чем-либо отомстить им. Они не считали за зло воровать у немцев, ведь они пришли в Прибалтику как воры и поработители, отобрали землю и превратили коренное население в своих рабов. В судебных делах имеется множество сведений о расправе крестьян над помещиками и мызными служащими.
Столь же страстно ненавидели крестьяне и немецких пасторов, жадность которых вошла у них в поговорку: «Поповской мошны ввек не наполнишь». Барщинные повинности на землях, принадлежащих пасторам, были нисколько не меньше, чем на помещичьих.
Крестьяне, доведённые до отчаяния непосильными поборами, насилием и произволом помещиков, нередко убивали своих мучителей, поджигали их имения, а затем пускались в бега за границу, а из северо-восточных и восточных областей — в русские внутренние губернии. В середине XVIII в. число эстонцев, бежавших в русские губернии, возросло до нескольких тысяч. Русские помещики, а также Печерский и Псковский монастыри, будучи заинтересованы в притоке рабочей силы, не выдавали бежавших крестьян. Никакие жестокие меры и запреты (например, за содействие беглецам у виновного отрезали нос и уши, к розыску беглых привлекали воинские части) не могли остановить бегства крестьян, поскольку не было даже попыток устранить причины побегов. О них можно узнать в эстонских народных песнях. В одной из них — такой текст:
Поскольку побеги удавались и бежавшие крестьяне верили в свою удачу, песня заканчивается оптимистически:
Что же выиграли эстонские и латышские крестьяне при включении Прибалтики в состав России? Во-первых, это дивиденды мира. Будучи в составе Российской империи, Эстляндия и Лифляндия в течение почти двух столетий не становились театром военных действий. Во-вторых, несмотря на немецкий гнёт, нахождение в составе многонационального государства обеспечивало национальное выживание (Россия, в отличие, например, от Германии, сохранила все свои малые народы, их язык и обычаи.) В общем, если бы Иоанн Грозный в ходе Ливонской войны (в целом неудачной для Руси) не способствовал ликвидации Ливонского ордена, а Пётр Первый по результатам Северной войны не присоединил бы Прибалтику, то латышей и эстонцев ожидала бы судьба древнего прибалтийского племени пруссов, которое исчезло в условиях безраздельного господства немецкого элемента{107}. И, в-третьих, открывалась возможность формирования национальных элит с их последующей интеграцией в общеимперские элиты. Правда, этой возможностью эстонцы и латыши смогут воспользоваться только в результате реформ Александра II по модернизации России. Этим трём положительным моментам противостоял один отрицательный, и притом чрезвычайно весомый фактор. С победой России в Северной войне было ликвидировано шведское господство в Прибалтике, однако исторический враг эстонского и латышского крестьянства никуда не делся, ловко приспособился к новым обстоятельствам и укрепил при попустительстве России свои прежние позиции «победителя» по отношению к эстонцам и латышам. Это позволило прибалтийско-немецкому дворянству в рамках «особого остзейского порядка» проводить политику жёсткого национального гнёта местного населения вплоть до Первой мировой войны, обернувшейся для России и её национальных окраин революционными потрясениями. В ходе трёх революций по разные стороны военно-политического и гражданского противостояния займут своё место также представители эстонцев и латышей. Неприятие ими своего положения выплеснется наружу в слившихся воедино социальном и национальном протестах, чтобы затем идеологически дифференцироваться и выступить в противостоящих друг другу политических явлениях — большевизме и национал-шовинизме.
Приходится констатировать, что Россия вошла в Прибалтику не как безусловный победитель, чётко осознающий свои права и интересы. Так хотел войти в Ливонию Иоанн Грозный, считавший её исторической вотчиной Московской державы. В случае победы никаких привилегий от Иоанна, уничтожившего Ливонский орден, немецкие рыцари, конечно же, не получили бы. Так вошли в Ливонию шведы: они не допустили усиления политических и экономических позиций местной немецкой аристократии, прагматично осуществили редукцию помещичьих имений и в целях увеличения доходов казны приняли меры по улучшению положения эстонских и латышских крестьян.
Уступки Петра прибалтийско-немецкому дворянству можно объяснить многими причинами. Это и прежняя договорённость с польским королём Августом II о передаче ему Эстляндии и Лифляндии (не случайно царь подтвердил привилегию Сигизмунда-Августа), это и необходимость быстрейшего закрепления за Россией Прибалтики, для чего было важно умиротворить местных дворян и горожан. Это и следование прежним традициям, согласно которым Россия в процессе своего территориального расширения никогда не уничтожала и не сгоняла с земель коренные народы, а их элиты, как правило, интегрировала в высшие политические и экономические слои российского общества. Правда, в Прибалтике Россия столкнулась с ситуацией, когда элиту представлял пришлый немецкий элемент, который не только уничтожил элиту коренного населения, но и превратил туземцев в своих рабов, существенно замедлив национальное развитие покорённых народов и формирование национальных элит из числа коренного населения.
Россия интегрировала те элиты, какие были, вместе с их привилегиями и правами. Конечно, можно было бы передать владения немецкого рыцарства и казённые земли русским служилым людям, как это намеревался сделать Иоанн Грозный. Частично это было сделано при Петре Первом. Но в данном случае действовали ограничения, связанные с подтверждёнными самим Петром привилегиями рыцарства, в частности, быть единственными землевладельцами в крае и иметь преимущественное право на аренду казённых имений.
Таким образом, Пётр Первый, хотя и реализовал многовековые стремления России к Балтийскому морю, но одновременно обесценил победу в Северной войне, доставшуюся беспрецедентным перенапряжением народных сил, ибо допустил, чтобы викторией воспользовались немецкие феодалы для укрепления своих позиций в Прибалтике. Это, безусловно, противоречило национальным интересам России, состоящим в прочной привязке Прибалтийского края к России и превращения его в неотъемлемую часть русской цивилизации. Согласившись на сохранение «особого остзейского порядка» в Прибалтике или государства в государстве, Пётр, несмотря на оговорку, заложил мину замедленного действия в фундамент Российской империи.
V.3. Реформаторская деятельность Екатерины II
Ко времени вступления на престол императрицы Екатерины II всё то, к чему стремились в 1710 г. прибалтийско-немецкие привилегированные сословия в Эстляндии и Лифляндии, уже было реальностью.