Ардан усмехнулся. Он полностью овладел собой.
«В конце концов, до вечера может быть установлено перемирие»,— подумал он.
За свою полную приключений жизнь он научился хорошо ценить передышку и наслаждаться ею. Он вновь надел на себя маску беззаботной веселости.
— Капель, право, трудно даже сказать, кого в вас больше — акробата или рыцаря. Вылитый Дуглас Фербенкс из «Знака Зорро» или герой трюковых сцен прошлого. Вам надо будет время от времени давать нам небольшие представления. А пока я приглашаю вас к себе сегодня вечером поужинать. Но предупреждаю: прислуга отправлена в отпуск, и нам придется стряпать самим. Будет слоеный пирог, Капель.
Ужин был очень веселым, но откровенно невкусным, хотя ни один из них не захотел в этом сознаться. Они еще долго толковали о его достоинствах, наслаждаясь на террасе вечерней прохладой, и даже готовы были сойтись на том, что женщина в доме вовсе не нужна, когда внезапно Легэн перевел разговор на другую тему.
— Господин капитан, мне не хотелось бы показаться нескромным,— сказал он, — но не связан ли срочный отъезд мадам Ардан с теперешней ситуацией, с этими слухами о войне?
Все сразу стали серьезными.
— Да-а,— ответил Ардан,— нельзя сказать, что я совершенно не думал об этом, принимая такое решение, хотя сам себе в этом не признавался. В самом деле, жена должна была уехать на каникулы только после Дня 14 июля[27]. Это я уговорил ее принять неожиданное приглашение от друзей, которое, к счастью, не запоздало, а то было бы уже поздно, так поздно, что при иных обстоятельствах, вероятно…
— Вы полагаете все же, господин капитан, что мы здесь даже не успеем заметить, как надвинется оггасность? — спросил Кунц.
— Кто знает, старина. Самолеты. Быстроходные танки. Мое убеждение таково, что военные действия начнутся без объявления войны. А женщины — это всегда обременительно перед заварушкой: из-за них лишаешься свободы духа. Как бы там ни было, несколько дней назад я решил не подвергать себя никакому риску, впрочем, не слишком задумываясь — какому именно.
— Да,— сказал Капель,— гражданское население в ближайшее время испытает этот риск на себе, быть может, даже больше, чем мы. Только бы они продержались, как говорил старый солдат, изображенный Форэном[28].
— «Ах, довольно!», сказала бы мадам Ардан,— воскликнул Кунц.— Через несколько дней мы, возможно, будем находиться на глубине тысячи футов под землей, приговоренные не видеть дневного света Бог знает сколько времени, лишенные самого лучшего, что есть в мире,— ничегонеделания на лоне природы. Вы только взгляните на этот солнечный закат над лесом, на эту изумрудную зелень, которая оттеняется багрянцем пожара.
— Черт возьми,— удивился Ардан.— Я и не предполагал в вас буколических наклонностей.
— Буколических? Да, они у меня есть,— подтвердил со смехом Кунц.— Tytyre tu patul recubans sub tegmine fagi.
— Sylvestrem tenui musam meditaris avena[29],— подхватил Легэн…
Казалось, сейчас будет зачитан весь Вергилий.
— Вы меня утомляете,— заворчал Капель.— Такое впечатление, что я все еще в коллеже. Не очень приятное воспоминание. Тем более что уже после коллежа я узнал, что у всех этих пастухов были очень дурные наклонности. Мы оказались очень хорошими парнями, раз не переняли их, получив подобное образование.
Однако Легэн остановился лишь на начале второй строфы и заключил:
— Deux nobis haec otia fecit. Ты прав, Капель. Помолчим и насладимся этой счастливой передышкой, которую дарует нам Господь.
Ардан вздрогнул: Легэн, сам того не зная, выразил его собственное душевное состояние с точностью, приводящей в замешательство. Волнующей. Необыкновенной.
С наступлением темноты они уселись за бридж, свою мужскую игру, серьезную и дорогую сердцу тем, что вместе с пиджаком можно сбросить с себя и светскую скованность. Азарт игры захватил их. Пробило уже три четверти двенадцатого.
— Капель, ты играешь в бридж, как в покер,— сказал Легэн своему партнеру.— Тебе бы надо оставить свои рискованные ходы для индивидуальной игры. Тогда ты расквасил бы нос только себе. Взятка у них. Вам сдавать, господин капитан.
Но Ардан не покинул своего кресла, где сидел до момента сдачи карт не шелохнувшись. Он взялся руками за голову, казалось, его обмякшее тело изнемогает от усталости. Собиравшаяся гроза еще больше усиливала гнетущую атмосферу.
— Мы, кажется, злоупотребляем вашим гостеприимством, господин капитан,— сказал Кунц с извинением в голосе.— Пора нам отправляться спать.
Ардан замотал головой.
— Мне очень жаль,— сказал он слабым голосом,— но, кажется, сейчас я опять продемонстрирую неприятное зрелище приступа малярии. На этот раз более серьезного.
Действительно, ноги его задрожали, а зубы стали стучать все чаще. Руки его вцепились вдруг в подлокотники кресла, и все увидели на запрокинутом, искаженном приступом лице его застывшие блестящие глаза. Он сделал большое усилие, чтобы снова заговорить, но у него получились лишь какие-то обрывки:
— Тяжелый приступ… но ничего страшного… в постель… помогите мне, пожалуйста.
Капель и Кунц подхватили его, а Легэн кинулся по лестнице на второй этаж, зажег свет в спальне и спешно разобрал постель. В кратчайшее время больной, полностью доверившийся им, неспособный даже помочь старавшимся изо всех сил молодым людям, был раздет и уложен. Он лежал на спине с закрытыми глазами, его все еще колотил лихорадочный озноб, который, правда, казалось, понемногу ослабевал.
Лейтенанты переглядывались между собой, испытывая замешательство.
— Господин капитан,— сказал Капель,— вы нас слышите?
С видимым усилием Ардан открыл глаза, но тотчас снова впал в беспамятство.
— Мы будем дежурить возле вас по очереди,— добавил Капель.— Но необходима медицинская помощь…
Его слова были прерваны дребезжанием телефонного звонка. Трое молодых людей вздрогнули: ни одна вилла в лагере, насколько они знали, не была связана с внешним миром подобным нововведением. Они стали искать глазами аппарат. Его обнаружил Кунц спрятанным за драпировкой. Не обратив на эту деталь внимания, он автоматически снял трубку: «Алло!»
В трубке раздался такой четкий и громкий голос, что, даже искаженный и приглушенный расстоянием, он стал слышен по всей комнате. Тем не менее сам Кунц, приникший ухом к трубке, похоже, ничего не мог понять. Удивление, крайнее изумление отразились на его лице. Он так и остался стоять с открытым ртом, онемевший и будто парализованный, устремив взгляд на безжизненное тело Ардана.
— Что там такое? — нервно спросил Легэн.
Кунц как бы очнулся:
— Алло, нет это не капитан Ардан. Минутку. Он лежит с сильным приступом малярии. Сейчас я попробую дать его вам, но он не совсем… в форме.
Волнуясь, он буквально вопил.
Внезапно Ардан выпрямился. Сев в постели, он в упор уставился на Кунца, который под его взглядом заерзал. Больной стиснул челюсти. Его черты судорожно исказились, отразив дикую, напряженную борьбу. Он вынул из-под одеяла сжатые в кулаки руки. Остолбеневшие молодые люди услышали, как очень тихо, но членораздельно, с едва сдерживаемым гневом он произнес:
— Кунц, дайте сюда аппарат!
Ошарашенный лейтенант не пошевелился.
— И не сметь трогать трубку,— добавил капитан.
Одним рывком он выскочил из постели. Гнев его пересилил изнеможение от приступа лихорадки, а также лишил всякой выдержки:
— Черт бы вас… убирайтесь вон! — зло закричал он на оторопевших лейтенантов. Они уже хотели послушаться его, но не успели.
— Позвоните завтра, да, завтра! — прокричал Ардан в аппарат.
И, положив трубку, рухнул в кресло. Молодые люди бросились ему на помощь, снова уложили его в постель. Он вроде бы пришел в себя, успокоился, прислонился спиной к подушкам и обрел дар речи:
27
С 1880 г. штурм Бастилии в Париже 14 июля 1789 г. восставшим народом, явившийся началом Великой французской революции, отмечается как национальный праздник Франции.
28
Форэн Жан-Луи (1852-1931) — французский художник, автор многих сатирических рисунков и гравюр.
29
Кунц декламирует стихи из «Буколик» латинского поэта Вергилия, написанных в 42-39 гг. до н.э. и воспевающих сельскую пастушескую идиллию.