Почти все выходные я гуляла по старой части города, отключив телефон. На душе у меня было тоскливо и гадко. Я гнала носком сапога небольшой мячик, найденный в канаве, и думала о том, что кто-то повел себя не так, как следовало — либо я, либо Вивиан. Зачем я это сказала? Мне хотелось проверить, как он отреагирует? Я была почти уверена в том, что он возразит… но в глубине души знала, что этого не случится. И какой черт потянул меня за язык? Да еще и Уильям с Саймоном. Я пнула мячик чуть сильнее, и он улетел далеко вперед — под ноги веселому косматому сенбернару, который с довольным видом подобрал его. Зря я взяла у Лорены этот амулет. Что-то подсказывало мне, что без него моя жизнь была бы легче.
Амулет лежал в кармане плаща. Я сжала его в руке и в очередной раз отметила, каким он стал холодным. Я могла держать его несколько минут, но холод из него не уходил. Напротив, мне казалось, что он пробирает меня до костей, разливается по руке и пытается добраться до сердца. Поэтому я каждый раз брезгливо откладывала его и продолжала убеждать себя в том, что не верю в мистическую чушь. И что означает эта ее фраза — «правильно воспользоваться»? Такое впечатление, будто человек может приказать своему телу не хотеть другого человека… и приказать своему сердцу перестать чувствовать.
Я остановилась. Чувствовала ли я к нему что-то? Чувствовал ли он ко мне что-то? Или мы просто успели привязаться друг к другу за это время, и в нас говорила привычка? Но я знала, как говорит привычка, и это не было похоже на ее голос. А также это не было похоже на любовь или на какое-то другое чувство, к нему близкое. Это была тоска по чему-то, что закончится, потому что изначально обречено быть невечным. Мне хотелось думать о том, что я сделала правильно, что более жестоко было бы давать надежду. Но что-то внутри говорило мне, что я была неправа. И я могла поклясться, что Вивиан, находясь за много миль от меня, чувствует то же самое.
Еще никогда за время нашего с ним знакомства мне не хотелось так сильно заглянуть ему в глаза, просто взять за руку и погладить пальцы. Выслушать очередную историю, в ответ рассказать свою, а потом повторить это бесчисленное количество раз — проговорить всю ночь, сидя на кухне и наполняя пепельницу окурками сигарет. Мне мучительно хотелось забыться. Совсем как тогда, когда он впервые приехал ко мне. Пусть даже мы после этого поссоримся, он поднимется и уйдет… я бы отдала все на свете для того, чтобы это произошло.
На первый звонок никто не ответил, и я решила позвонить еще раз.
— Слушаю? — ответил мне незнакомый женский голос на другом конце провода.
В первую секунду я растерялась.
— Добрый вечер, — поздоровалась я. — Я могу поговорить с доктором Мори?
— Доктор Мори вышел. Он оставил дома телефон. Меня зовут Фиона, я его подруга. — Женщина помолчала. — В смысле… просто подруга, не более того.
— Понимаю. Я хотела спросить… — Я замялась. — Он был у меня в гостях, я хотела поинтересоваться, как он доехал, все ли хорошо…
— Да, — ответила Фиона, — все в порядке. Передать ему что-нибудь?
— Просто скажите ему, что звонила Изольда. Извините, что побеспокоила. Спокойной вам ночи.
Я спрятала сотовый телефон в сумочку и посмотрела на то, как светловолосый молодой человек, хозяин сенбернара, подбрасывает найденный его собакой мячик. Сенбернар внимательно наблюдал за своей находкой и звонко лаял каждый раз, когда она взлетала в воздух. Молодой человек звонко смеялся и говорил, обращаясь к собаке:
— Эй, Гиль! Попробуй, поймай!
В какой-то момент молодой человек перевел взгляд на меня.
— Это ваше, мэм? — спросил он смущенно, протягивая мне мяч.
Я покачала головой и улыбнулась.
— Теперь ваше.
Сенбернар подошел ко мне, и я потрепала его мохнатую шею. Он пару раз лизнул мою ладонь и снова перевел взгляд на мяч.
— Гиль, — заговорил молодой человек, — грустная незнакомка подарила нам мяч. Попробуй поймать, не ленись!
Германия, Берлин
Внешний вид профессора Гольдштейна, маминого личного врача, наводил на меня скуку. Он относился к тому типу людей, мимо которых вы проходите на улице и даже не осознаете, что рядом с вами находился человек — думаете, что это было дерево или фонарный столб. Профессор Гольдштейн был невысок ростом, слегка полноват, много курил и, судя по всему, за собой не следил, а поэтому умудрялся в свои неполные сорок выглядеть на все пятьдесят. Я сидела напротив него в кабинете, а он внимательно изучал меня своими крохотными черными глазами и затягивался очередной сигаретой. Выпуская дым, он морщил нос, и в такие моменты становился похож на крота. Профессор Гольдштейн думал, что это сексуально.
У него вообще были странные представления о том, что считается сексуальным, а также о том, что считается хорошими манерами. К примеру, у него была ужасная привычка тянуть вверх мою руку, когда он хотел ее поцеловать, хотя по всем правилам хорошего тона мужчина должен наклоняться к руке женщины для поцелуя. Профессор Гольдштейн уже давно не оперировал, и пальцы хирурга, некогда гибкие и пластичные, превратились в толстые коротенькие сосиски. Это он, наверное, тоже считал сексуальным, потому что старался подчеркнуть их с помощью безвкусных перстней.
Каждый раз, глядя на руки профессора Гольдштейна, я вспоминала руки Вивиана и удивлялась, что у людей одной и той же профессии (более того — одной и той же специализации) они могут быть такими разными. Если профессор Гольдштейн не особо заботился о своих «сосисочных» пальцах, не напрягался по поводу неостриженных ногтей и заусениц, то у Вивиана всегда был идеальный маникюр, а кожа на руках была такой гладкой и нежной, что позавидовала бы даже женщина. Да стоило ли изначально сравнивать их руки? Я вспомнила, что, увидев Вивиана впервые, я сразу обратила внимание на то, какие у него тонкие и изящные пальцы. Красивые мужские руки всегда были моей слабостью…
— Как вы поживаете, мисс Паттерсон? — спросил у меня профессор Гольдштейн, улыбаясь (в этой улыбке было что-то, что наводило на мысль о сытом и довольном жизнью коте). — Как обстоят дела с вашим бизнесом?
— Все великолепно, — ответила я. — Мы процветаем.
— А как поживает господин Барт? Вы собираетесь регистрировать отношения?
— Пока что мы об этом не думали.
— Понимаю… — Профессор Гольдштейн потушил сигарету в пепельнице из темного стекла. — В современном мире все не так, как раньше — даже дети могут появиться вне брака, и обществу это не помешает…
— Мы хотели поговорить о маме, профессор, — напомнила я.
Он встрепенулся и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
— Да-да, конечно. Вам очень идет это платье, вы знаете? Красный вам к лицу. А фасон выгодно подчеркивает вашу фигуру.
— Спасибо, профессор.
— Вы хорошеете и хорошеете. Каков ваш секрет красоты?
— Много секса и хороший пластический хирург, который, в отличие от вас, не пытается залезть мне под юбку.
Профессор Гольдштейн возмущенно выдохнул, но тут же взял себя в руки.
— Итак, каково состояние здоровья мамы? — вернула его в нужное русло я.
— У меня есть хорошие и плохие новости, — сказал он.
— Начнем с плохих.
— Миссис Астер стало хуже. Курс лечения не помог, и мы с коллегами, посоветовавшись, приняли решение в пользу трансплантации костного мозга. Миссис Астер согласилась.
После слов «трансплантация костного мозга» что-то внутри меня съежилось в крошечный, но очень холодный комок. На глазах выступили слезы, и я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос.
— Хорошие новости, мисс Паттерсон, — продолжил профессор Гольдштейн, — заключаются в следующем. Сестра вашей мамы согласилась стать донором, и ее костный мозг по набору антигенов подходит для пересадки. На следующей неделе мы начнем химиотерапию.
— Это поможет?
Профессор Гольдштейн поправил на носу очки.
— Если операция пройдет успешно, а организм примет костный мозг, у миссис Астер есть шанс прожить еще около пяти лет. Относительно небольшой — сорок процентов — но все же есть. Проблема заключается в том, что больные тяжело переносят саму операцию и послеоперационный период. Ваша мама слаба, но для нее эта операция — последний шанс.