В течение многих месяцев консерваторы предпринимали непрерывные и тщетные попытки изменить статус Цезаря. Стоило какому-нибудь сенатору внести законопроект о лишении Цезаря властных полномочий, как он тут же натыкался на вето со стороны того или иного трибуна, предусмотрительно проинструктированного союзниками Цезаря. «Ты же знаешь порядок, — писал современник. — Будет приниматься решение по поводу Галлии. Кто-нибудь наложит вето. Тогда кто-то другой встанет и начнет спорить… В общем, нам предстоит долгое, красочное, совершенно бессмысленное представление». Ситуация складывалась таким образом, что все члены римской элиты волей-неволей вынуждены были выбирать ту или иную сторону. Становившаяся все многочисленнее группировка молодых и честолюбивых приверженцев Цезаря полагала, что на его стороне сила, что неотложно требуется реформа государственного устройства республики и Сената, погрязшего в коррупции и дискредитированного в глазах общества, что, наконец, близость к Цезарю открывает огромные перспективы политического и финансового роста. Катон тем временем объединил традиционно настроенных сенаторов под знаменем защиты республиканской конституции. Их тоже было довольно много. А неслыханные требования Цезаря давали все основания Катону представить его человеком, жаждущим разрушить республику и стать тираном, охваченным противоестественной жадностью и тщеславием, которые и влекут его к захвату власти. Но в Риме, разделившемся на две половины, еще оставался один политик, которому только предстояло сделать свой выбор.
После назначения на пост единоличного консула поведение Помпея в отношении своего старого союзника было двойственным. В последние месяцы пребывания на посту (в 52 г. до н. э.) он использовал свое влияние для поддержки законопроекта, дававшего Цезарю особую привилегию — выдвигаться на пост консула заочно (in absentia). Однако призывы к примирению, зазвучавшие из уст конституционалистов, и выдвижение его на пост единоличного консула заставили Помпея задуматься над тем, что обретение власти и почестей не обязательно может быть связано с поддержкой Цезаря и его маргинальных политических методов. Поэтому, когда после смерти Юлии Цезарь предложил Помпею в жены свою внучатую племянницу Октавию, тот решительно отказался.
Та, на ком он в итоге женился, была прекрасна, очаровательна и замечательно разбиралась в литературе, музыке, геометрии и философии. Их союз вызвал скандал в обществе, так как новая жена Помпея — Корнелия — была вдвое младше него. Однако эта женщина даровала Помпею не только любовь, но и место среди высшей знати: сложно представить себе, у кого могла быть более голубая кровь, чем у нее. Корнелия была дочерью Квинта Цецилия Метелла Сципиона, отпрыска знаменитой патрицианской семьи, которая могла гордиться, в частности, Публием Сципионом, убившим самого Ганнибала, и которая ныне входила в ядро сенатской верхушки.
И вот, в то самое время, когда от Помпея ждали решительных действий по наведению порядка на улицах Рима, он надел на себя свадебные гирлянды и сочетался браком с Корнелией. Чтобы показать, насколько он сроднился с конституционалистами, Помпей в августе 52 г. до н. э., после того как город вернулся к спокойному существованию, добровольно досрочно сложил с себя полномочия единоличного консула и предложил своему новому тестю Метеллу Сципиону стать наравне с ним вторым высшим магистратом государства. Бывший попиратель устоев превратился в оплот респектабельности. Катон мог быть доволен: Помпей двигался в нужном ему направлении. Оставалось только «подстрелить зверя».
Для того чтобы окончательно вбить клин в отношения между Помпеем и Цезарем, Катон развернул массированное наступление. Пока консулы, назначенные на 51 г. до н. э., шумно критиковали Цезаря в Сенате за то, что он удерживает власть в Галлии, Катон тайно «обрабатывал» Помпея, указывая ему на уязвимость его для Цезаря. Тот теперь куда могущественнее Помпея, утверждал Катон. Неужели же Помпей Великий будет сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как его бывший союзник входит в Рим во главе армии и заводит тут свои порядки? Какое право имеет Цезарь диктовать им свою волю? Ни один человек не может ставить свою честь выше чести республики. Вскоре стало очевидно: ухищрения Катона не прошли даром. В сентябре 51 г. до н. э. Помпей выступил с заявлением. Цезарь, сказал он, должен оставить свой пост весной следующего года и передать его преемнику, назначенному из Рима. А когда встал вопрос, не наложит ли на это решение вето один из трибунов, подконтрольных Цезарю, последовал ответ: «А что, если мой сын захочет ударить меня палкой?»[38] Эти слова показывали, что Помпей выходит из уютного убежища недомолвок и разрывает отношения с Цезарем.
Хотя консервативные политики всячески обихаживали своего новоявленного защитника, потребовались экзальтированные излияния любви и поддержка со стороны народных масс, чтобы Помпей окончательно почувствовал себя на коне. Когда он оправился от серьезной болезни, настигшей его в Неаполе, римские граждане по всей Италии восприняли эту новость с огромной радостью, принесли обильные жертвы и устроили торжества. По пути в Рим Помпея встречали толпы людей, украшенных венками и держащих в руках пылающие факелы. А когда они провожали Помпея дальше, то осыпали его цветами. Такой размах народного ликования подействовал опьяняюще и даже ослепляюще: «Гордыня и великая радость овладели Помпеем и вытеснили все разумные соображения об истинном положении дел».[39]
Восприятие Помпеем действительности стало теперь еще более неадекватным. Когда на восточной границе Рима в Парфии возникла напряженность, Сенат выступил с инициативой, чтобы и он, и Цезарь предоставили по легиону для ее устранения. Поскольку Цезарь получил от республики лишний легион, то Сенату имело смысл взять оба необходимых легиона у Цезаря. И тот был рад воспользоваться этим случаем, чтобы проявить себя сторонником мира, стремящимся к разрешению кризисной ситуации. Поэтому Цезарь охотно отправил в Рим два своих легиона. Когда они прибыли в Италию, то один из офицеров по имени Аппий стал распускать слухи, будто армия Цезаря не так грозна и ее успехи в Галлии преувеличены. Помпею будет более чем достаточно этих двух легионов, чтобы справиться с угрозой со стороны Цезаря, заявил Аппий, еще более подхлестнув самоуверенность Помпея. Это с его легкой руки Цезарь пошел вверх, думал великий полководец, и теперь ему не составит труда спустить Цезаря с небес на землю. Позже, когда один из сенаторов, озабоченный тем, что Помпей не прикладывает особых усилий для подготовки армии, спросил его, будет ли достаточно двух легионов, чтобы защитить республику, в случае если Цезарь двинется на Рим, Помпей невозмутимо ответил, что для волнений нет повода. «Стоит мне только, — сказал он, — топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее, и конное войско».[40]
В середине 50 г. до н. э. союзник Цезаря по имени Марк Целий Руф (к слову, известный своим беспутством) провозгласил, что политический роман Цезаря и Помпея окончен. На устах у всех римлян — от раба до сборщика налогов, от нищего до сенатора — были теперь только два слова: «гражданская война». И тем не менее, когда в конце года стороны подошли предельно близко к открытому столкновению, большинство сенаторов высказалось за то, чтобы не дать расколу произойти. В ноябре за мирное разрешение вопроса проголосовало 370 человек против 22. Однако это решение означало одно: необходимость уступить Цезарю. Для Катона подобный шаг был просто немыслим.
Но слабость Сената вынуждала самих ультраконсерваторов во главе с Катоном к действиям, лишенным правовой базы. После голосования консул 50 г. до н. э. Гай Клавдий Марцелл воскликнул: «Побеждайте, чтобы иметь Цезаря тираном!» — и выбежал из Сената. Он и второй консул направились в дом Помпея, находившийся на окраине города, и почти театрально вложили ему в руки меч. Тем самым они благословили его на то, чтобы вступить в бой с Цезарем во имя защиты республики. Также они предоставили ему в распоряжение два легиона, расквартированные в Италии, и право набрать дополнительные войска. Помпей, не желая показаться зачинщиком, торжественно отвечал: «Что ж, если нет другого выхода…» На самом-то деле он, конечно, желал войны.