— Дорогой мой, должно быть, ты подумал, что я пропала. Капитан О'Доннел был так любезен, пригласил меня в театр.
— Театр, театр! — повторил муж. — Ого! Да, шорт побери, верно, ошень кароший театр!
— Ах, боже мой! — воскликнула она. — Что случилось?
— Случилось! — закричал он, совершенно позабыв о своей привычной вежливости. — Шорт побери, проклятая собашья жена! Venire bleu! Я тебе покажу, как наставлять на мою голову один рог! Pardieu![32] Этот le capitaine О'Доннел…
Тут капитан, который тем временем расплачивался у двери с кучером кареты, вошел и грозно произнес:
— Проклятье! Так кто я такой?
Мистер Лявман, переменив тон, немедленно приветствовал его:
— Oh, serviteur, monsieur le capitaine, vous etes un galant homme… ma femme est fort obligee[33].
Затем, повернувшись ко мне, тихо присовокупил:
— Et diablement obligeante, sans doute![34]
— Послушайте, мистер Лявман, — сказал капитан, — я — человек чести, а вас я почитаю настоящим джентльменом, которого не может оскорбить мое любезное обхождение с его супругой.
Эта декларация возымела такое действие на аптекаря, что он вновь обрел всю учтивость француза и, рассыпаясь в комплиментах, заверил капитана, что весьма польщен честью, оказанной его жене. Когда дело было таким образом улажено, все отправились на покой. На следующий день я увидел сквозь застекленную дверь, соединяющую лавку с гостиной, что капитан с жаром говорит что-то мисс, которая слушает его с миной и гневной и презрительной; однако он в конце концов нашел способ смягчить ее и скрепил примирение поцелуем. Это обстоятельство открыло мне причину ссоры, но, несмотря на всю мою бдительность, я больше не мог подметить никакого общения между ними.
Тем временем у меня явились основания полагать, что одна из служанок питает нежные чувства ко мне; и вот однажды ночью, когда, по моему разумению, все в доме спали, я решил воспользоваться благоприятным случаем и пожать плоды своей победы, ибо другая служанка, спавшая с ней в одной постели, уехала накануне в Ричмонд навестить родителей. Я встал и, как был — нагишом, пробрался в темноте на чердак, где она помещалась. К великой моей радости, дверь оказалась открытой, и я тихонько подошел к кровати, упиваясь надеждой удовлетворить мои желания. Но каковы же были муки ревности и разочарование, испытанные мною, когда я нашел ее спящей в объятиях мужчины, в котором без труда признал не кого иного, как слугу капитана! Я был на волосок от какого-нибудь безрассудного поступка, когда шум, поднятый крысой, скребущейся за обшивкой стены, обратил меня в бегство, и мне поневоле пришлось благополучно отправиться восвояси.
Тревога ли эта затуманила мне мысли, перст ли судьбы заставил меня заблудиться — я не знаю, но, спустившись в третий этаж, я, вместо того чтобы повернуть налево, пошел в другую сторону и принял за свою комнату спальню молодой леди. Я не обнаружил своей ошибки, пока не налетел на столбик кровати, а тогда уже не в моей власти было удалиться незамеченным, ибо дева не спала, почувствовала мое приближение и шопотом попросила меня не столь шуметь, так как болван-шотландец может подслушать в смежной комнате. Довольно было этих слов, чтобы я догадался, кому назначено свидание, и так как страсти мои, всегда пылкие, были теперь весьма возбуждены, я решил принять сей подарок фортуны. И вот, без дальнейших церемоний, я смело проскользнул в постель к этой прелестнице, оказавшей мне такой милостивый прием, какой я только мог пожелать. Что до меня, то я был весьма скуп на слова, а она попрекала того, чью особу я представлял, его ревностью ко мне, о коем отзывалась столь грубо, что охватившая меня злоба несколько раз едва не привела к разоблачению; но в ее ненависти ко мне я был утешен сладостным чувством отмщения, когда услыхал из ее собственных уст, что пришло время спасти ее доброе имя брачным союзом, ибо у нее были причины опасаться, что скоро ей уже не удастся скрыть последствия их отношений.
Пока я обдумывал ответ на это предложение, в моей комнате раздался шум, словно что-то упало на пол; тогда я вскочил и, подкравшись к двери моей спальни, увидел при лунном свете тень человека, ощупью пробиравшегося оттуда; я отошел в сторонку, чтобы дать ему пройти, и наблюдал, как он спускался вниз со всей поспешностью, на какую был способен. Я сразу угадал, что это капитан, который, проспав назначенный час, поднялся, наконец, чтобы итти на свиданье, и, найдя мою дверь открытой, вошел в мою комнату вместо спальни своей любовницы, где я занимал его место; но, наткнувшись на стул и упав, он обнаружил ошибку, испугался, что шум переполошит семейство, и посему удалился, отложив исполнение своих желаний до другого, более благоприятного случая. Я был вполне удовлетворен всем случившимся и, не возвращаясь туда, откуда вышел, отправился в свой собственный замок, где укрепился, заперев дверь на засов, и заснул, поздравляя себя с удачей.
Но истина недолго могла укрыться от моей молодой хозяйки, которая на следующий день имела объяснение с капитаном, сетовавшим на постигшее его прошлой ночью разочарование и просившим прощения за шум, поднятый им. Легко можно постичь их обоюдную скорбь, когда они уразумели случившееся, но у каждого было еще свое горе, не разделенное другим, ибо она понимала, что не только выдала мне тайну сношений с ним, но, позволив себе порочить мое имя, распалила мой гнев до пределов, не оставлявших надежды на примирение. С другой стороны, ревность нашептывала ему, что грусть ее притворна и что я занял его место с ее ведома и согласия,
В дальнейшем обнаружится, что именно таково было направление их мыслей, ибо в тот же день она вошла в лавку, когда я находился там один, и, подняв на меня глаза, омываемые слезами, принялась горестно вздыхать. Но, памятуя о тех эпитетах, коими она почтила меня прошлой ночью, я остался бесчувственным к ее печали и, думая о том, что радушный прием, оказанный мне, предназначался другому, не обратил ни малейшего внимания на ее скорбь; посему она, к своему унижению, убедилась, что за ее презрение ей заплачено вчетверо.
Однако с той поры она нашла нужным относиться ко мне с большей любезностью, чем обычно, зная, что в любое время в моей власти было предать огласке ее позор. По этим причинам моя жизнь стала гораздо приятнее, хотя я так и не мог принудить себя повторить мой ночной визит, а так как я с каждым днем преуспевал в знании столицы, то постепенно избавился от неуклюжих своих манер и обрел славу учтивого аптекарского помощника.
Глава XX
Однажды около полуночи, когда я возвращался из Челси от больного, чья-то невидимая рука обрушила мне на голову удар, повергший меня без чувств наземь; так я и остался лежать, как мертвый, с тремя ранами в теле, нанесенными шпагой. Когда я опамятовался, испускаемые мною стоны встревожили посетителей уединенной пивной, находившейся неподалеку от того места, где я лежал, и они оказались настолько человеколюбивы, что внесли меня в дом и послали за лекарем, который перевязал мои раны и успокоил меня, сказав, что они не смертельны. Первая рана задела мышцы живота так, что убийца несомненно воображал, будто проколол мне кишки. Вторая шла вдоль одного из ребер, а последняя, долженствовавшая быть смертельной, была у сердца, но шпага наткнулась на грудную кость и острие застряло в коже.
Размышляя об этом происшествии, я не мог убедить себя в том, что подвергся нападению обыкновенного грабителя, ибо несвойственно этим людям убивать того, кого они грабят, особенно в тех случаях, когда они не встречают никакого сопротивления; я же убедился, что мои деньги и все прочее, бывшее при мне (за исключением моего остова), осталось в целости. Отсюда я заключил, что либо меня приняли по ошибке за другого, либо я стал жертвой скрытой злобы тайного врага, а поскольку я не знал никого, кто бы имел хоть малейшие основания быть на меня в обиде, если не считать капитана О'Доннела и дочери моего хозяина, то мое подозрение пало на них, но я решил скрыть его, чтобы тем скорее получить подтверждение. С этой целью я часов в десять утра отправился домой в портшезе и, опираясь на носильщика, вошел в дом, где встретил в коридоре капитана, который, едва увидав меня, отпрянул и обнаружил явные признаки нечистой совести, каковые я мог объяснить изумлением при виде меня в таком состоянии. Хозяин, выслушав мой рассказ, выразил мне горячее сочувствие и соболезнование и, узнав, что раны мои неопасны, распорядился перенести меня наверх и уложить в постель, невзирая на противодействие своей жены, по мнению которой лучше было бы отправить меня в больницу, где уход за мной будет более тщательный. Погрузившись в размышления, я изыскивал способ отомстить сквайру О'Доннелу и его возлюбленной, почитая их виновниками моих злоключений, как вдруг в мою комнату вошла мисс (ее не было дома, когда я вернулся) и, посочувствовав мне в постигшей меня беде, спросила, не подозреваю ли я кого-нибудь в покушении на убийство. Тогда я устремил на нее пристальный взгляд и ответил: — Да.