Приятель посмеялся над моим простодушием и задал вопрос, знаю ли я, за какие добродетели светское общество так ласкает мистера Мармозета.
— Этого ничтожного паразита, — сказал мой приятель, — отнюдь не за добродетели его сердца приглашают за стол герцоги и лорды, которые нанимают особых поваров, чтобы его угощать. Его корыстолюбия они не замечают, его неблагодарности не чувствуют, а его лицемерие приспособляется к их нраву и потому льстит. Но, главным образом, его ценят как шута и допускают в лучшее общество за его талант в подражании Панчу и его жене Джоан{95}, тогда как самый одаренный поэт не может привлечь ни малейшего их внимания.
Боже упаси, мистер Рэндом, чтобы я поверил этим утверждениям, которые так унижают достоинство высших мира сего и рисуют этого жалкого человека как самое презренное существо! Нет! Я усмотрел в этом преувеличение. И, хотя комедия, о которой он говорил, в самом деле появилась на сцене, но я не смею сомневаться в невинности мистера Мармозета, которого, по моим сведениям, по-прежнему любит граф. А ведь это было бы невозможно, если бы он не оправдался перед его лордством! Простите мне это длинное отступление и послушайте еще немного. Благодарение небесам, конец уже близок!
Итак, все рухнуло, я потерял всякую надежду увидеть на сцене мою пьесу и стал думать о каком-нибудь занятии, которое могло бы принести мне хотя бы самые скудные средства, необходимые для существования. Но хозяин моей квартиры, коему я уже немало задолжал, откладывавший расчеты со мной до того дня, когда он сможет получить все деньги сразу из выручки за третье представление{96}, не мог примириться с неудачей и сделал еще одну попытку, добыв от одной светской леди письмо к почитавшему ее мистеру Брейеру о том, чтобы тот немедленно поставил мою пьесу, которую поддержат она сама и еедрузья. Она склонила также на мою сторону лучших его актеров и действовала так настойчиво, что пьеса снова была принята и снова мои надежды начали возрождаться.
Но мистер Брейер, человек достойный, так был занят важными делами, — хотя, казалось, ему совсем нечего было делать, — что не мог улучить время для прочтения пьесы до середины сезона, а прочесть ее он должен был, ибо, хотя и читал раньше, но ровно ничего не помнил.
Наконец он удостоил пьесу внимания и, предложив некоторые изменения в ней, засвидетельствовал почтение леди, которая покровительствовала моей трагедии, и обещал под честным словом поставить ее на сцене будущей зимой, если будут сделаны эти исправления и рукопись доставлена ему до конца апреля. С разбитым сердцем я согласился на такие условия и выполнил их, но судьба приуготовила мне непредвиденный удар. Мистер Мармозет стал в течение лета совладельцем театра вместе с мистером Брейером, так что когда я начал настаивать на исполнении условий, мистер Брейер сказал, что он ничего не может сделать без согласия компаньона, который уже раньше дал обещание другому автору.
Мое положение стало отчаянным, когда умер мой друг, хозяин моей квартиры, душеприказчики которого обратили взыскание на мои пожитки, завладели ими, а меня выбросили на улицу нагого, одинокого, беспомощного. Тут я был арестован по иску портного и брошен в тюрьму, где эти пять недель ухитряюсь жить на даяния моих товарищей по заключению, а они, надеюсь, мало теряют благодаря моим поучительным беседам и услугам, которыми я выражаю свою благодарность. Но, невзирая на все их благодеяния, я не вынес бы такой жизни, если бы ваше необычное милосердие не облегчило моего существования.
Глава LXIV
Я не стану размышлять об этой истории, которая позволила читателю, по мере того как он знакомился с нею, убедиться в том, сколь отменно этого достойного человека водила за нос и обманывала шайка негодяев, настолько привыкших лгать и плутовать, что им трудно было бы сказать хоть одно правдивое слово, если бы даже их жизнь целиком зависела от их правдивости. Несмотря на то, что я пострадал от себялюбия и плутовства людского, я был потрясен и взбешен тем подлым безразличием, с каким люди позволили ему с необычными его достоинствами прозябать в неизвестности и бороться с лишениями этой отвратительной тюрьмы. Я готов был благословить случай, который позволил бы мне отгородиться от этого вероломного мира, если бы память о любезной Нарциссе не сохранила мою привязанность к тому обществу, к которому она принадлежала. Портрет этого прелестного создания не покидал меня в моем уединении.
Как часто я созерцал очаровательные черты лица, пленившего мое сердце! Как часто я проливал слезы, вызванные нежными воспоминаниями! И как часто я проклинал вероломную судьбу, силой отторгнувшую меня от прекрасного оригинала! Тщетно мое воображение обольщало меня чаянием грядущего счастья; тотчас же вмешивался трезвый рассудок и опрокидывал шаткое строение, обуздывая безрассудство надежды и рисуя без прикрас жалкое мое положение.
Тщетно я прибегал к развлечениям, доступным в тюрьме, играл с Джексоном в карты, играл на бильярде, в кегли или «файвс»{97}; вереница печальных мыслей овладевала моей душой, и даже беседа с Мелопойном не могла меня развлечь. Я наказал Стрэпу наведываться к Бентеру ежедневно в надежде получить вновь весточку от моей возлюбленной, и разочарование усугубляло мою печаль.
Мой преданный лакей заразился моей скорбью и часто сидел со мной целыми часами, не говоря ни слова, испуская вздохи и проливая слезы. Эта дружба еще больше способствовала дурному расположению духа; он стал неспособным к работе, и хозяин уволил его, а я, видя, как мои деньги тают, освобождения все еще нет и, коротко говоря, все надежды мои рушатся, стал равнодушен к жизни, потерял аппетит и дошел до такой неряшливости, что в течение двух месяцев не мылся, не менял платья, не брился. Лицо мое, исхудавшее от поста, покрылось грязью, заросло щетиной, весь мой внешний вид стал отвратителен, даже ужасен.
И вот в один прекрасный день Стрэп сообщил мне, что какой-то посетитель ждет внизу и хочет меня видеть.
Взволнованный этим известием, в чаянии получить письмо от дорогой моей возлюбленной, я стремительно сбежал вниз и увидел, к безграничному моему изумлению, моего великодушного дядю, мистера Баулинга.
Вне себя от восторга я бросился его обнимать. Но он отскочил, выхватил тесак и, заняв оборонительную позицию, воскликнул:
— Стоп, братец, стоп! Отвали от борта! Эй, тюремщик! Вам бы надо получше смотреть! Сумасшедший арестант оборвал канат!
Я не мог удержаться от смеха, вызванного его заблуждением, которое тотчас же рассеялось, когда он услышал мой голос; он от всей души и с любовью пожал мне руку и выразил свое крайнее огорчение, видя меня в таком жалком состоянии.
Я повел его в мою комнату, где, в присутствии Стрэпа, которого я представил как лучшего моего друга, он рассказал, что только-только прибыл от берегов Гвинеи после весьма успешного плавания, в течение коего служил первым помощником капитана, пока корабль не подвергся нападению французского приватира{98}. Капитан погиб в бою, он принял командование, и ему посчастливилось потопить врага, после чего он встретил торговое судно с Мартиника, груженное сахаром, индиго и серебром, захватил его, располагая каперским свидетельством{98}, и благополучно привел в ирландский порт Кинсейл, где оно было присуждено ему, как законный приз; благодаря сему он не только получил значительную сумму денег, но завоевал расположение владельцев корабля, назначивших его капитаном большого судна, вооруженного двадцатью девятифунтовыми пушками и готового к отплытию в очень выгодное плаванье, цели которого он не вправе открыть. Затем он сказал, что нашел меня с превеликим трудом, согласно указаниям, оставленным для него в Уэппинге.