Дядя встретился мне в коридоре. Его затянувшееся заседание закончилось, и он как раз собирался ворваться к нам с журналом Джинджера «Вог». Он сказал:
— Этот тип — тотальный извращенец! Это голубое чудовище подтирает себе зад не туалетной бумагой, а красивыми женщинами! Я был бойцом Сопротивления — в самые тяжёлые хозяйственные кризисы, когда в магазинах продавался только хлеб и уксус, я всегда использовал для этих целей партийную газету «Трибуна люду»!
— Дядя! Джинджер не голубой, а трансвестит, — сказал я.
— Что? — спросил он. — В сортах я не разбираюсь, слава богу, уж увольте меня!
Мы снова подсели к нашим индейским друзьям и продолжили пир. Пустые бутылки размножались, как грибы после дождя. Джимми резко изменил программу вечера: никакого автокортежа! Потому что он нюхом учуял новый гешефт и постоянно пинал меня под столом, да так нещадно, что я уже боялся, что мне потребуется новая нога. По крайней мере, старая была вся в синяках.
— Ты только посмотри, — шептал мой дядя, — ни на одном блоке сигарет, ни на одной бутылке виски нет акцизных марок!
— Ну и что! — сказал я. — Ты разве забыл, где мы находимся? У Биг Эппла и Джинджера!
— Эти голубые гады просто спят на деньгах, — сказал он, — а мы судачим с ними, с дикарями, о нашей возлюбленной родине, вместо того чтобы сразу перейти к делу: сколько денег, где и когда?
— Самое главное, мы не сможем сдвинуть наши тарантасы с места, у нас сразу же отберут права, — сказал Чак.
— У меня есть двадцать долларов, — сказал я, — на такси хватит!
Я пересчитал свои купюры. Так двадцать или сорок? Я удивлённо таращился на них, и мне понадобилось немало времени, прежде чем я сообразил, что держу в руках вместе с деньгами фото моего дедушки.
— Ах, вот оно что, немец, — сказал я сам себе. — Значит, только двадцать!
— Кто это там у тебя? — спросил Чак, заглянув мне через плечо. — С каких это пор ты таскаешь с собой солдатские фотографии? Да ещё в такой отвратительной форме!
Индейцы стали рассматривать фото.
— Это мой немецкий дедушка. По крайней мере, я так думаю, но полностью не уверен, — объяснил я.
— А я думал, ты поляк! — сказал Биг Эппл.
— У меня тоже всё перепуталось в голове, — сказал Джимми. — Никто не знает точно, как тогда было дело. Но зато у Теофила есть фото его дедушки, настоящего солдата Вермахта Этот клоун, должно быть, и пропилил в тридцать девятом году польскую границу. Хорошенькая родня, ничего не скажешь!
Чак сказал:
— Какая разница! По крайней мере, Тео может приблизительно представить, как выглядели его предки.
— Конечно! — сказал Джимми. — Так же глупо, как этот тип на фотографии!
— Дядя! Кто же на самом деле мой отец? — спросил я.
— Понятия не имею, но тот недотёпа, которого я знал, всё равно сбежал!
Бэбифейс сказал:
— Чак тоже почти не помнит своих родителей. Они жили в резервации, и если бы я тогда не вытащил мальчишку оттуда, то из него наверняка вырос бы преступник, пьяница, такой же, как и те, кто произвёл его на свет!
— Не хочу об этом ничего слышать, — встрял Джинджер. — Это не те истории, какие хочется слушать!
— При чём здесь я и Тео? Мы себе родню не выбирали, — возразил Чак.
С отцом ли, без отца — всё равно придется выстраивать жизнь своими руками, хотя и по сей день я подозреваю моего дядю Джимми в том, что, возможно, именно он обрюхатил тетю Сильвию, мою мать.
Мне совсем не хотелось размышлять о тех событиях, которые так часто происходили в Ротфлисе: случайные встречи в тёмной кухне или в ванной на стиральной машине, когда кто-нибудь из нашей родни праздновал свои именины; под столом или на раскладном диванчике, когда все уже спали, напившись до потери памяти.
Кто бы ни был мой отец — восточный пруссак Беккер или лично мой дядя, — я не торопился узнать всю правду. Лучше я дождусь того дня, когда моя мать напишет мне из Рима. Она мне это обещала, когда уезжала, а мне тогда было девять лет. Чем позднее придёт её письмо, тем лучше, потому что тогда я по крайней мере смогу похвастаться перед Сильвией моей великолепной карьерой в Виннипеге. Ведь я собирался стать супервайзером, полностью переиначить всю работу видеопроката, стать лучшим — непонятно только зачем.
К автомату мистера Шорта я не прикасался. Когда мне приходилось выдвигать ящик стола, чтобы разместить там коробку с моим завтраком, я даже внимания не обращал на оружие: оно лежало наготове — рядом с карандашами, ластиком и коробкой кнопок. Иногда я вспоминал Леонида, но ни разу в связи с этим не подумал о том, что когда - нибудь мне придётся взять в руки автомат.
Видеопрокат открывался в десять часов: начиналась моя смена, и я должен был являться на работу точно, потому что по утрам я был в прокате один; до полудня я должен был всё подготовить к наплыву клиентов. Мои коллеги из второй смены приходили на работу в два часа, вместе с мистером Шортом, который всякий раз переспрашивал меня, обо всём ли я позаботилсм:
— Новые кассеты рассортированы правильно?
— Конечно, шеф!
— Цены в голове держишь? Можешь отличить старые от новых? А как с напоминаниями? Они разосланы?
— Естественно, шеф!
О состоянии видеомагнитофонов мы не говорили. Приборы представляли собой последнюю рухлядь. У моего шефа всегда была наготове одна и та же отговорка:
— Мы не можем себе это позволить! В нашем бизнесе не вкладывают деньги в мёртвую материю! Мы даём напрокат, а не продаём! Мы торгуем развлечением! Мы функционируем как банк! У нас каждый может осуществить свои мечты!
Я выслушивал его монологи вполуха, но они и того не заслуживали. Мне следовало бы в такие моменты вообще переключаться на глухонемого. Каким-то образом мне удавалось пополнять нашу программу, наряду с новинками, и лучшими фильмами из классики пятидесятых и шестидесятых годов — по каждому разделу и по каждой возрастной группе; я уделял внимание и тому, чтобы хоть несколько видеомагнитофонов были годны к употреблению и чтобы наши клиенты регулярно получали проспекты и прайс-листы. С тех пор как я начал работать на мистера Шорта, число наших клиентов в индейском квартале удвоилось, а это было достижение. Даже «экшн» и порнофильмы пошли в ход, стёрли пыль и с них. Русские и китайцы тоже снова потянулись к нам.
Но все эти успехи и достижения мистер Шорт как будто не замечал, и меня это беспокоило. Я спрашивал себя: он что, глупее, чем я думал, или просто он меня проверяет?
Выдвижной ящик с автоматом меня совсем не занимал — вплоть до того дня, когда я при уборке наткнулся на одну ксерокопию: то была опись ущерба, нанесённого во время налёта на видеопрокат. Я взял эту ксерокопию с собой домой и внимательно изучил её по строчкам. Меня насторожила дата налёта: кажется, это случилось в тот день, когда был убит Леонид?
После его смерти мистер Шорт получил от страховой компании компенсацию за повреждённое оборудование — касса, полки — и за украденные видеофильмы. Сумма получилась изрядная.
Тут мне вспомнились те семьдесят долларов, которые якобы были тогда в кассе, и я задумался о том, что мне рассказывал о нападении сам мистер Шорт — о каком-либо ущербе и повреждениях вообще не было речи.
Несколько ночей я спал беспокойно, но потом решил забыть про это дело. Ну какой из меня Джеймс Бонд, вряд ли я смогу разобраться с целой бандой и спасти человечество от зла.
Однако мой ангел-хранитель Леонид не давал мне успокоиться и замолчать. Я чувствовал, что должен что-то сделать: вернуть ему долг — и чем скорее, тем лучше.
Я рассказал о своем открытии Чаку.
— Да ты рехнулся! — испуганно воскликнул он. — Ты же потеряешь работу! Забудь этот детективный номер!
Я сказал:
— У меня такое чувство, что я в долгу перед Леонидом! Ведь я получил эту работу только потому, что он погиб!
— Твоему приятелю Леониду просто немного не повезло! — сказал он. — К тебе это не имеет никакого касательства! А если ты будешь копаться в чужих бумагах, то скоро сможешь составить Леониду компанию! Ты сам себе роешь могилу! Это правда! Тебе дали хорошее место, и нечего изображать из себя героя и ворошить старые истории, которые больше никому не интересны!