Уже следующий запуск корабля-спутника должен был быть по полной программе, да еще с пассажирами (с собаками) на борту. Он был подготовлен в начале июля 1960 года. Солнечный день, небольшие облака, запуск. Уже через несколько секунд стало очевидно, что полет ненормальный, ракета летит явно неустойчиво, разрушение, взрыв, пламя, обломки, падающие на землю. Я нашел «газик» и помчался к месту падения. Это было совсем близко от старта. Может быть, 1–2 километра. Вот он, спускаемый аппарат, разрушенный, сплющенный, еще дымящийся. Несчастные собаки. Это на нашей совести. Они в полет не просились. Тяжелый удар. Но команда С.П. удары держать умела. На полигоне уже находился еще один беспилотный корабль. На нем должны были лететь Белка и Стрелка. Провели предпусковые испытания и запустили 19 августа. Уже через три-четыре витка стало ясно, что инфракрасный датчик местной вертикали (ИКВ) опять не работает. Сообщил об этом Королеву и Келдышу. Начался крик. «Где разработчики системы ориентации?! Почему они не докладывают? Где телеметристы?!» — «Да здесь же, вот Михаил Гаврилович Чинаев, разработчик схемы системы ориентации, просто ему труднее с вами говорить». Чинаев, естественно, подтвердил: «ИКВ не работает». Опять крики. Келдыш, впрочем, как обычно, молчал. «Но что же делать? Может быть, можно как-то оживить?» Удивительное дело. Стало понятно, почему нервничает С.П. Он просто забыл, что у нас есть запасная система ориентации, и ожидал, что и этот полет закончится позорным «неспуском». Или вообще не знал, что у нас было зарезервировано все, что оказалось возможным зарезервировать. «Ну проведем завтра тест системы солнечной ориентации, проверим, как она работает и через день или два проведем спуск с ее помощью!» Смотрю, начальство начало оживать, вопросы, ответы. Но Королев все еще был как раскаленный утюг. «Зачем тест, какой тест?! Никаких тестов! Завтра спускаем» (побыстрее унести ноги — главное в профессии руководителя). Никакие убеждения не помогли. Госкомиссия, и Келдыш в том числе, поддержала его и решила спускать корабль завтра, 20 августа.
Тут опять возникло очередное принципиальное расхождение. Инженер должен выжимать максимум из существующих в данный момент возможностей. Когда корабль на орбите, надо его «погонять», посмотреть, как он работает, обязательно провести тест системы ориентации, понять, как она работает, и только потом идти на необратимую операцию спуска с орбиты, чтобы не повторять ошибку предыдущего полета. Тут паника недопустима. Расчет и здравый смысл: есть время, надо его использовать! Но убедить в этом начальство не удалось. Как инженеры они все так себе.
На наше счастье в этот раз все кончилось благополучно. Первые космонавты Белка и Стрелка приземлились. Где-то уже к ночи мы добрались сначала на самолете, потом на вертолете до «шарика», приземлившегося в Северном Казахстане. Но собак уже не было: их увезли на аэродром к самолету. Как выглядели Белка и Стрелка после полета, увидели уже только по телевидению, как и все в мире. Космический корабль начал летать. Для нас это было великое событие.
Еще в пятьдесят восьмом году, когда заканчивали первый отчет о возможности создания аппарата для полета человека на орбиту, начали мудрить, как именовать наше «детище». До этого корабль назывался просто и длинно: «спутник Земли с человеком на борту», или «объект ОД-2». Но человек часто проявляет свои слабости, давая мудреное имя своему ребенку. Так и мы, видимо, проявили неравнодушие к нашему «дитяти». Иногда вечерами, когда заканчивалась работа, собирались и писали на листе бумаги различные варианты названия. Затем голосовали, подсчитывали баллы. Так родилось название «космолет». Мы его использовали в тексте первого отчета. Когда показали Королеву, он поморщился и заявил: «Не годится». Мы и сами чувствовали в этом некоторую претенциозность. Все-таки нашему аппарату еще далеко было до эффектного звания «космолет». Запасным «именем» у нас был «космический корабль». Этот термин применялся где-то, возможно, в фантастике. Поначалу начальство согласилось на «корабль-спутник».
Термин «корабль-спутник» прижился для беспилотных запусков. Слово «спутник» было тогда, после 1957 года, очень популярным. С началом пилотируемых полетов приставка «спутник» сама собой отпала. Слово «космолет» нам долго пришлось вычеркивать из всех наших материалов, но вытравить совсем его так и не удалось. Нет-нет да и попадалось оно нам или кому-нибудь из начальства на страницах того первого отчета.
Имя корабля — «Восток» — возникло тогда же. Выписали на листе несколько названий, проголосовали. Получилось — «Восток». Почему «Восток»? Не помню. Наверное, и не мотивировали. Так же было потом с «Восходом», «Союзом». Королев, по-видимому, посмеивался про себя и позволял нам играть в эту детскую игру в названия. А вот его преемник, резко отрицательно относившийся ко всей нашей «самодеятельности», пресек это безобразие! Первую орбитальную станцию мы назвали «Заря». Это слово было написано крупными буквами на обоих боках станции, когда ее запускали. Но в сообщении ТАСС было объявлено, что наша станция называется «Салют». Так и осталось. Ну, «Салют» не хуже «Зари», а в застолье так даже и лучше. Но «Прогресс» и «Мир», пожалуй, не ахти интеллектуальный уровень авторов названий очевиден. Конечно, «Восток», «Восход», «Союз», «Заря» — тоже не бог весть что, эти названия, скорее, свидетельствовали о нашем кругозоре. Возможно, сказывалось желание дать такое название, чтобы начальство не подкопалось с идеологической точки зрения.
Полет второго беспилотного корабля можно считать этапным. Хотя он как-то быстро забылся. Видимо, потому, что уже через 8 месяцев полетел «Восток», и этот августовский полет стали рассматривать лишь как часть подготовки к нему. А между тем это первый спутник с возвращением животных, и вообще возвращаемый аппарат.
Это был решающей шаг на пути к первому полету человека вокруг Земли. Мы получили конкретное подтверждение того, что живое существо способно сутки пробыть в невесомости, окончательно приобрели уверенность в реальности полета человека. После первого беспилотного полета предполагалось, что доработка конструкции корабля, особенно по системам управления и возвращения, к полету человека предстоит сложная и длительная.
Еще накануне этого полета на космодроме я передал С.П. для просмотра «Исходные данные по космическому кораблю для полета человека». Материалы он просмотрел у себя в кабинете, а затем пришел в громадный зал монтажно-испытательного корпуса, пригласил меня за стол и начал разговор.
Склонность к спектаклям я наблюдал у многих руководителей. Кругом инженеры, техники, военные заняты своим делом, но невольно прислушиваются к нашему разговору. Он, видно, этого и хотел: дать почувствовать, что первый пилотируемый полет близок, а заодно и показать, что он, С.П., ни у кого на поводу не пойдет, может и свое «фэ» высказать.
Суть «Исходных данных» составлял проект модификации корабля-спутника. Предлагалось установить дополнительную систему управления на участке спуска, специальную систему аварийного спасения космонавта в катапультируемой капсуле, способной лететь до высоты 90 километров, и много других доработок. Предложена была также дальнейшая программа испытательных пусков. Королев получил на свои вопросы вполне уверенные, но, видимо, не убедившие его ответы. И предложил еще немного подумать. Должен признаться, что, хотя все было решено неплохо, мне и самому этот вариант не нравился: слишком схоластично, сложно, требовались новые разработки, а следовательно, значительно увеличивался объем экспериментальных работ. Сложность и новизна — это ведь испытания, длительный процесс доводки оборудования. А всегда хочется находить настолько ясные и простые решения, которые будут в минимальной степени связаны с необходимостью сложных экспериментов и отработки.
Сразу после возвращения с полигона в Москву я собрал вечером своих ближайших товарищей, чтобы обсудить, что делать дальше. Предварительно набросал 12–15 пунктов основных решений по пилотируемому варианту корабля. Часа через два-три мы договорились по основным решениям: по упрощению катапультируемого кресла, по снятию системы управления спускаемого аппарата, по упрощению системы аварийного спасения. Это был один из тех редких случаев, когда споров почти не было и по всем пунктам было почти полное единодушие.