Кажется, изобретателя занимало все, что назревало в замыслах техников того века. Есть в архиве рассуждения Кулибина «О большом электрофоре, из двух досок составленном и о шаровидном…» Представлены проекты так называемого «металлического термометра». Есть рассуждение Кулибина о «применении вогнутых зеркал к фонарям для морских судов». Есть «Мнение о сферических фонарях». Есть «Описание машины, имеющей в центре светловидную огненную массу». Есть проекты «курьезных раритетов»: «ветряная мельница с атласными крыльями»; заводная «машина, представляющая гору со сделанными в тридцати местах водопадами из хрустальных винтиков, действующих весьма похоже на натуральные водопады или каскады…» Всего не перечислишь.
И, вороша эти архивные листки более чем столетней давности, никак нельзя отделаться от навеваемых ими впечатлений — какого великана технической мысли свалило самодержавие и крепостничество в темную яму Успенского съезда в Нижнем Новгороде, где от него шарахались при встрече, пугаясь, как заклинателя, могущего «сглазить» любого человека!..
Разносторонность его знаний тогда же удивляла современников. Не было такого вопроса, с которым не считали бы возможным обратиться к нему, если это было связано с техникой.
Он был специалистом в часостроении, делал оптические приборы, изобретал речные суда, строил мосты, заявил себя в области светотехники, проектировал гидросиловые установки, занимался скульптурой, чинил музыкальные инструменты и сочинял мелодии и даже стихи не хуже многих профессиональных стихотворцев того времени.
В Академии были созданы под его руководством приборы: телескопы, микроскопы, астролябии, готовальни, барометры, весы, электростатические машины и другие, используемые в научных целях и в экспедициях.
Огромных успехов добился он в постройке электрических машин, начиная с крупнейших электрофоров и кончая обыкновенными. Разрабатывал методы обработки металлических элементов, проектируя специальные металлообрабатывающие станки, он выступал передовым технологом-машиностроителем.
Он был крупнейшим мостостроителем-новатором своего времени. При расчете деревянного моста он впервые в мире применил теорию так называемого многоугольника, которая потом вошла во все курсы теоретической механики. Как технолог и проектировщик, он умело отыскивал самые выгодные и удобные методы изготовления механизмов своей конструкции. Паровая машина только что появилась за границей, и он уже стал создавать проекты о применении двигателя к судам, станкам и т. п.
Мы не все еще знаем из творчества Кулибина. Серьезное изучение его, в сущности, только началось. Даже мемуары тех времен при тщательном их изучении обнаруживают дотоле неизвестные и запрятанные в них сведения об изобретателе. Лишь архивные материалы позволили нам узнать о его занятиях по ремонту музыкальных инструментов, вскрыли его огромный опыт в практике приборостроения. По-видимому, много документов растеряно, и некоторые стороны его творчества навсегда останутся неосвещенными.
Сейчас известно: он изобрел лифт, широко применял подшипники качения, внес предложение о применении графита для смазки, далеко опередив этим механиков своего времени.
Он внес вклад в производство листового зеркального стекла, и это только сравнительно недавно отмечено. Так, академик И. Э. Грабарь, между прочим, отметил, говоря о изумительной красоте декоративных изделий из цветных стекол подмосковного дворца в Останкино: «Мысль о русском их (стекол) производстве подкрепляется еще семейным преданием в роду Ивана Петровича Кулибина, нашего славного ученого екатерининского времени, потомки его передают, что он не только изобрел систему освещения темных коридоров зеркалами, но и нашел особый состав хрусталя, замечательного по чистоте и получившего в обиходе названия кулибинского». Механизмы, которые ввел Кулибин для производства листового зеркального стекла были новшеством для Европы. «Сколько известно, такой огромной величины зеркальных стекол нигде на свете не делается, кроме как в России».
Кулибин много знал, старательно читал, за всем следил, что касалось его специальности, и пользовался у механиков своего времени огромным авторитетом. Лев Сабакин, ученый механик с заграничным образованием, обращался к нему за советами.
Кулибин непосредственно общался с блестящими учеными своего века — Леонардом Эйлером, Фуссом, Румовским, Котельниковым, Крафтом и многими другими, — пользовался их советами и принадлежавшей им технической литературой. В рабочих дневниках его много пометок о беспрерывных консультациях по разным техническим и научным вопросам у самых видных специалистов-академиков той поры.
Но и те, в свою очередь, держали с ним контакт, постоянно нуждались в нем. По службе общался он с Протасовым, с М. Е. Головиным — племянником Ломоносова; со скульптором М. И. Козловским, с которым советовался относительно состава специального алебастра и устройства фейерверков, обращался к итальянскому композитору И. Сарти по поводу вибрации оптических систем. Эта самая образованная среда того времени, несомненно, содействовала творческому росту изобретателя. Кулибин был очень популярен среди образованных слоев своего времени.
Основывая материалистический взгляд на природу («душа или мыслящее существо проистекает из сложения телесных органов»), Радищев аргументировал это тем, что все существующее из чего-нибудь состоит и всякая сила имеет источник в реальном мире и из реальных сил слагается. И на память при этом ему приходят кулибинские изобретения.
«Взгляните на Кулибинский ревербер[82]. Горит перед ним одна лампада, а вдавленная за ним поверхность отражает ее свет. Но сие отражение составлено из отражения всех зеркальных стекол, ревербер составляющих. Возьми одно из сих стекол: оно свет отразит, составь все вместе, они также свет отразят, но многочисленно: все будет свет, но ярче».
Для нас это упоминание, а также стихи Державина о фонаре представляют собой яркое свидетельство того, насколько этим незначительным, в сущности, изобретением Кулибин поразил даже первостепенные умы своего века.
О Кулибине много раз с похвалой и удивлением писали в «Санкт-Петербургских ведомостях» и при жизни прославляли в стихах.
Но истинное значение Кулибина как механика и изобретателя лучше всего проясняет нам факт его сотрудничества с величайшим ученым того времени — Леонардом Эйлером.
Стоит остановиться на той роли, которую сыграл в истории русской культуры приехавший на службу в Россию в 1765 году ученый Эйлер.
Леонард Эйлер был эрудит, каких мало знал мир. Он занимался философией, восточными языками, медициной, физикой, был специалистом по механике, его знания древней художественной литературы были огромны, многих писателей он знал наизусть: например, без ошибки читал всю «Энеиду». Но истинного величия он достиг в математике. Он положил начало вариационному исчислению, развил дифференциальное и интегральное, разработал теорию чисел и т. д.
Он заявил себя во многих разделах математики, механики и физики. Его книги — золотой фонд науки. За время своей жизни в России, с 1765 года по 1783 год (год его смерти), Эйлер издал в России более 200 работ. Ученые отмечают, что простое перечисление его трудов составило бы целую книгу, а полное собрание сочинений потребовало бы несколько десятков томов.
В истории науки он являет собою образец ученого, исключительно плодовитого. Неутомимость его в работе способна вызвать восхищение. И при этом он не был ученым, знающим только свое дело и поклоняющимся только ему с суеверным усердием. Эту сторону его ума вскрывает одна книга, «Письма к германской принцессе».
Эта книга Эйлера содействовала пробуждению к интеллектуальной жизни русских девушек, потому что была любимейшим их чтением. Там автор остроумно высмеял односторонних химиков, анатомов, физиков, которые все ушли в свои опыты. «Все то, — говорит он, — чего они не могут разложить в ретортах или разрезать ножом, не производит на их ум никакого впечатления. Сколько бы им ни говорили о свойствах и существе души, они соглашаются только с тем, что поражает их внешнее чувство».
82
Ревербер (от лат. reverberure — отражать) — отражатель, или рефлектор, — так называл Радищев «кулибинский фонарь» — прожектор. (А. Н. Радищев, «О человеке, его смертности и бессмертии». Полн. собр. соч., т. II, М.—Л., 1941, стр. 106).