Нередко Кулибина по прихоти царя поднимали с постели. Так, однажды вечером прискакал к нему фельдъегерь и объявил, что надо немедленно явиться к «его величеству». Встревоженный Кулибин предстал перед лицом императора, которому везде чудились козни, заговоры и даже стихийные бедствия.
— Давно ли вы живете в Петербурге? — спросил Павел изобретателя.
— Около тридцати лет, ваше величество.
— Случалось ли быть здесь землетрясению и столь сильной буре, как вчерашнего дня?
— О землетрясениях я не помню, а буря была сильнее во время последнего наводнения.
— Комендант крепости доносит мне, что вчерашний день в домике, в коем хранится ботик дедушки,
пол обрушился, в соборе случилось то же самое, и шпиль колокольни от землетрясения покривился, Надо исправить его, дабы падением не причинило вреда.
— Повеление вашего императорского величества я должен чтить, но осмеливаюсь доложить, что исправление и укрепление шпиля дело архитектора, а не механика.
— Гваренги[63] говорит, что это дело механика.
— Собор строил не механик, а архитектор, — ответил Кулибин, но согласился исправить шпиль, хотя это не было его делом.
Павел позвонил в колокольчик и велел призвать Гваренги.
— Общими силами, — сказал царь, — исправьте шпиль и мне донесите.
Кулибин находил оригинальное решение всякой предложенной ему задачи, он и тут не растерялся.
Независимо от знаменитого архитектора Гваренги, он простым способом, без лесов и сложных механизмов, непосредственно с земли исследовал состояние шпиля.
В стужу, по льду и глубокому снегу обходит Кулибин Петропавловскую крепость со всех сторон, ставит ватерпасы, смотрит по отвесной гирьке на шпиль и не находит ни малейшего отклонения его. Он докладывает о своем заключении коменданту крепости. «Быть того не может! — кричит тот. — Пойдемте, я вам докажу, что вы ошибаетесь». Он ведет Кулибина в коридор и, указывая на дверь, говорит: «Посмотрите на шпиль в эти двери и сразу увидите, как он покривился от бури». — «Вижу, — отвечает изобретатель, — но крив не шпиль, а ваши двери». Он вынул гирьку на шнурке и доказал коменданту ошибку. Тот, боясь гнева Павла, стал умолять Кулибина не сообщать ничего царю.
Тогда Кулибин решил обследовать шпиль для видимости. Вместе с Гваренги они отправились в крепость и взобрались на верхний ярус колокольни. Тучный Гваренги не мог следовать дальше. Кулибин взобрался на самый верх по проволочным лестницам, потом перебрался через висячие колокола, ухватился за курантные проволоки и повис в воздухе.
Подниматься внутри шпиля приходилось по конструктивным его элементам, лестницы там не было, а Кулибин был уже старик. Он понимал всю рискованность своего предприятия и перед тем простился с семьей, сделав все распоряжения на случай печального исхода.
Но кончилось все благополучно. Он еще раз убедился в исправности шпиля, осмотрел болты, привинтил их крепче. Потом спустился вниз. Чтобы не подводить коменданта, составили рапорт о том, что шпиль действительно был погнут, но теперь исправлен.
Во время описанной выше беседы с Павлом Кулибин, между прочим, упомянул, что он ежедневно подымается на верхний этаж дворца для проверки дворцовых часов.
Теперь, после успешного завершения дела, вспомнили и об этом. Биограф умиленно сообщает, что «не забыли механика и ассигновали ему за наблюдение над дворцовыми часами некую сумму в год».
Надо было случиться капризу больного императора, чтобы шестилетний утомительный труд Кулибина был, наконец, замечен и оплачен. «Милость» очень сомнительная, если учесть, что Кулибин рисковал жизнью при выполнении царской прихоти.
Единственный источник, из которого можно было кое-что взять для уяснения обстоятельств жизни Кулибина в ту пору, — это его письма к зятю и дочери своей Поповым, жившим в сельце Карповке, недалеко от Нижнего.
Почти в каждом письме, посылаемом Кулибиным в последний период его столичной жизни, есть обмолвки о «стесненных обстоятельствах». Сущность этих «обстоятельств» понятна для переписывающихся сторон, но читателю приходится лишь делать догадки. 16 января 1800 года Кулибин сообщает: «Мои обстоятельства покрыты, как и прежде, неизвестностью». О каких обстоятельствах говорит он здесь? Очевидно, о служебных. Положение старика, отдавшего всю жизнь изобретательству, становилось все более шатким.
В письме от 2 февраля 1800 года говорится: «У меня в доме, слава богу, здоровы, жена и дети вам кланяются, но обстоятельства мои все же не переменяются». В следующем письме без даты, написанном в начале марта, он просит узнать, «кому будет ведомо, почем нанимают скидышных работников из Камышина и до Нижнего». Здесь уже проскальзывает его интерес к судоходству на Волге. Может быть, он в то время уже знал о своей судьбе, то есть, что в Академии ему не удержаться и что жить ему придется в Нижнем. 12 марта 1800 года опять тот же мотив: «Обстоятельства мои все без известности и поныне, в коих кажется и надежды к лучшему не предвидится» (здесь и ниже курсив наш. — Н. К.). 9 апреля 1800 года: «Письмо ваше от 20 марта я получил 2 апреля исправно, в нем писали вы о найме работных людей, за что вас покорнейше благодарю, но обстоятельства содержат меня все еще в безызвестности и поныне». Но вот 10 сентября 1800 года жалобы его усиливаются: «Обстоятельства мои все прежние, но от продолжения стали быть теснее». Следующее письмо, посланное тем же Поповым 1 октября того же года, содержит признания зловещие, но облеченные все в ту же общую форму намека: «О себе вам извествую, что… я и со всеми домашними здоров… но обстоятельства чрезвычайно тесны». В письме от 16 ноября того же года после рассказа о том, как он, подобно всем жителям Васильевского острова, за неимением в столице моста и «коммуникации», в бурную осень «шатался на той стороне, как и все островитяне, две недели и один день», квартируя у сестры, следует опять та же таинственная обмолвка: «Обстоятельства мои все нимало не поправляются». От 16 декабря 1800 года опять повторился тот же самый роковой намек: «О себе вас уведомляю, что по отпуск сего, слава богу, здоров и с домашними, но обстоятельства, о коих сколько не стараюсь, нимало переменяться к лучшему, по несчастью, не могут, а время от времени становятся теснее».
И как раз после вступления на престол Александра I, усиленно и искусно игравшего в начале своего царствования в либерализм, Кулибина окончательно устранили из Академии. Мы видели, что он чувствовал подобную развязку. Попятно, что отстранение было облечено в соответствующую форму.
П. Свиньин, который всех лучше мог бы нам рассказать об этом, отделывается казенной отговоркой: «Государь, снисходя его ревности и долговременной службе, позволил старцу остаток дней его провести на у родине, в мирном уединении». Многие дореволюционные биографы повторяют за ним эту сказку. Старику, мол, захотелось отдохнуть на родине. Но не таков был Кулибин. Он не хотел отдыхать. Бездеятельность была для него мучительна. Он не желал возвращаться в провинцию, которая была могилой для большого изобретателя. Его попросту выжили из Академии и Петербурга. По-видимому, уже в начале 1801 года «обстоятельства» его складываются так, что он заблаговременно начинает думать о работе в Нижнем «над водоходным судном». Он справляется об экономическом положении бурлаков на Волге и о состоянии судоходства. Интерес к этому проявляется в каждом его письме.
В письме от 7 января 1801 года Кулибин спрашивает: «Всепокорнейше вас прошу уведомить по прежнему письму о соляных подрядах, а особливо, верно ли ярославские комиссионеры заподрядили поставщика из Саратова до Нижнего по 22 копейки с пуда, по какое время, сколько поставки, и можно ли сыскать на такую поставку надежных и несумнительных поставщиков — обыкновенными судами, как я писал прежде».
Кулибин, озабоченный проблемою водоходного судна, уже, видимо, знает, что жить придется на родине. Он усиленно хлопочет в Петербурге, чтобы продвинуть свой проект о водоходном судне. «О водоходных машинах… говорил мне подать себе его высоко-превосходительство Гаврила Романович Державин записку, который ныне на месте барона Васильева я теперь ожидаю только от вас на письма мои касательно соляных поставок ответу». (Письмо Поповым от 10 января 1801 г.) По-видимому, и Поповы уже знали о предстоящей судьбе Кулибина, потому что, как следует из другого письма, они беседовали в Нижнем кое с кем об очередных замыслах Кулибина.
63
Гваренги (1744–1817) — итальянец, знаменитый архитектор. По приглашению Екатерины II работал в Петербурге с 1780 по 1817 год. Построил монументальные здания: Академию Наук, Смольный институт, Эрмитажный театр и другие. Вместе с Кулибиным Гваренги участвовал в обследовании колокольни Петропавловской церкви.