Мы свернули на площадку перед гаражом Сигрейва и участком, предназначенным для готовых к продаже машин. Его бизнес явно знавал лучшие времена в те счастливые дни, когда он был автогонщиком, специализирующимся на гоночных и переоборудованных серийных машинах. За запыленной травой торгового участка стояла плексигласовая копия гоночной машины «бруклэндс» 1930 года, ее сиденье было завалено выцветшими флагами.
Я наблюдал, как Елена Ремингтон и Воан ведут Сигрейва в дом. Каскадер расфокусированно смотрел на дешевую дерматиновую мебель, некоторое время не в силах узнать собственный дом. Он улегся на софу, а его жена требовала чего-то от Елены Ремингтон, словно она, врач, была в ответе за симптомы своего пациента. Почему-то Вера Сигрейв освобождала Воана от любой ответственности, хотя – как я понял позже, а она должна была уже знать – Воан явно использовал ее мужа в своих экспериментах. Волосы этой симпатичной энергичной женщины лет тридцати были заплетены в тонкие косички в африканском стиле. Между ее ног, глядя на нас, стоял ребенок, машинально блуждая пальчиками по двум длинным шрамам на бедрах матери, чуть скрываемых мини-юбкой.
Небрежно приобняв Веру Сигрейв за талию, пока она допрашивала Елену Ремингтон, Воан направился к трио, сидящему напротив на ветхом диванчике. Мужчина, телережиссер, делавший первые программы Воана, поощрительно кивал, когда Воан описывал аварию Сигрейва, но был слишком накурен гашишем – сладковатый дым окутал комнату, чтобы сконцентрироваться на предложении Воана сделать из этого программу. Возле него сидела молодая женщина с узким лицом и готовила следующий косяк; пока она разминала маленький кусочек смолы в смятой серебристой фольге, Воан вынул из кармана бронзовую зажигалку. Она обожгла размятую смолу и стряхнула получившийся порошок в развернутую сигаретную бумажку, уже ждавшую в машинке у нее на коленях. Работник службы социального обеспечения в стэнвеллском отделении Общества защиты детей, она была давней подругой Веры Сигрейв.
В глаза бросались следы на ее ногах, похожие на шрамы от газовой гангрены, а также бледные круглые вмятинки на коленных чашечках. Она заметила, что я смотрю на шрамы, но это ее вовсе не смутило. Возле нее к дивану была прислонена хромированная трость. Когда она сменила позу, я увидел, что подъемы обеих ее ступней взяты в стальные зажимы хирургических шин. По слишком жесткой постановке ее фигуры я понял, что, кроме того, на ней был какой-то поддерживающий корсет. Она вынула из машинки сигарету, бросив на меня взгляд, полный нескрываемого подозрения. Я догадался, что этот отблеск враждебности продиктован предположением, что я, в отличие от Воана, ее самой и Сигрейвов, не был травмирован в автокатастрофе.
К моей руке прикоснулась Елена Ремингтон:
– Сигрейву, – она посмотрела на неуклюже двигающегося каскадера, который немного оправился и забавлялся со своим сыном, – кажется, завтра предстоит дубляж на студии. Можешь убедить его, чтобы он не шел?
– Попроси его жену. Или Воана. По-моему, он здесь заправляет.
– Думаю, это бесполезно.
Раздался голос телевизионного продюсера:
– Сейчас Сигрейв дублирует актрис. Все дело в его красивых белых волосах. Сигрейв, а как ты ведешь себя с брюнетками?
Сигрейв забавлялся крохотным члеником своего сына.
– Даю им пинка под зад. Сначала делаю маленькую медицинскую свечку из гашиша, а потом отправляю ее по назначению своим – ха-ха – шомполом. Два удовольствия сразу. – Он машинально посмотрел на свои промасленные руки. – Мне хотелось бы посадить их всех в те машины, водить которые приходится нам. Что ты об этом думаешь, Воан?
– Мы это когда-нибудь сделаем, – в голосе Воана прозвучала неожиданная нотка почтения. – Обязательно сделаем.
– И пристегнуть их этими дерьмовыми дешевыми ремнями. – Сигрейв затянулся небрежно свернутой сигаретой, которую передал ему Воан. Он задержал дым в легких, глядя на гору брошенных машин в конце своего сада. – Воан, представь себе их в каком-нибудь сложном скоростном столкновении. Как они красиво переворачивались бы. Или как они сработали бы лобовое столкновение. Я это иногда даже во сне вижу. Это все твоя работа, Воан.
Воан одобрительно улыбнулся:
– Ты прав. С кого же начнем?
Сигрейв улыбнулся сквозь дым. Он не обращал внимания на пытавшуюся его успокоить жену и спокойно смотрел на Воана:
– Я знаю, с кого бы я начал.
– Правда?
– Я отлично представляю себе, как эти большие сиськи врезаются в приборный щиток.
Воан резко отвернулся – возможно, ему показалось, что Сигрейв валяет с ним дурака. Из-за шрамов вокруг рта и на лбу его мимика не вписывалась в обычную гамму чувств. Он бросил взгляд на диван, где его бывший режиссер и покалеченная молодая женщина, Габриэль, передавали друг другу сигарету.
Я развернулся, чтобы идти, решив подождать Елену в машине. Воан вышел вслед за мной. Сильной кистью он взял меня за руку:
– Не спеши уходить, Баллард, я хочу, чтобы ты мне помог.
Когда Воан проигрывал эту сцену, у меня было ощущение, что он контролирует нас всех, давая каждому то, чего он больше всего хочет и больше всего боится.
Я пошел за ним по коридору в фотолабораторию. Закрывая дверь, он жестом пригласил меня в центр комнаты.
– Это новый проект, Баллард, – он доверительно обвел комнату рукой. – Я делаю серию программ для телевидения – это одна из программ моего проекта.
– Вы ушли из NCL?[3]
– Конечно, проект чрезвычайно значителен, – он встряхнул головой, избавляясь от ассоциаций. – Большая государственная лаборатория не приспособлена – ни в техническом, ни в любом другом отношении – для того, чтобы делать что-то подобное.
Сотни фотографий были приколоты к стенам, лежали на стульях и в эмалированных лотках. Пол вокруг увеличителя был завален бледными снимками, проявленными и отброшенными, как только начали прорисовываться на них образы. Воан кружил вокруг центрального стола, листая страницы альбома в кожаном переплете, а я глядел на отвергнутые отпечатки у меня под ногами. На большинстве из них были запечатлены легковые автомобили и грузовики после столкновений, окруженные зрителями и полицией, на некоторых фотографиях – разбитые радиаторные решетки и лобовые стекла. Многие снимки были сделаны нетвердой рукой из движущейся машины, со смазанными очертаниями рассерженных полицейских и санитаров скорой помощи, пререкающихся с движущимся мимо них фотографом.
При беглом осмотре я не увидел на этих фотографиях знакомых людей, но на стене над металлической раковиной возле окна висели увеличенные снимки шести женщин средних лет. Меня удивило их отчетливое сходство с Верой Сигрейв – так она могла бы выглядеть лет через двадцать. На этих снимках были разные женщины: одна, с мехами на плечах, ассоциировалась у меня с хорошо сохранившейся женой преуспевающего бизнесмена, другая – с климактической кассиршей супермаркета, третья – с ожиревшей билетершей в обшитой тесьмой габардиновой униформе. В отличие от остальных фотографий эти шесть были сделаны с особой тщательностью и сняты мощными объективами через лобовые стекла и вращающиеся двери.
Воан наугад открыл альбом и вручил его мне. Прислонившись спиной к двери, он наблюдал, как я поправляю настольную лампу.
Первые тридцать страниц изображали саму автокатастрофу, госпитализацию и реабилитацию молодой работницы службы социального обеспечения – Габриэль, – которая сидела на диванчике в гостиной Сигрейва и сворачивала сигареты с гашишем. По случайному совпадению ее маленькая спортивная машина врезалась в автобус аэропорта возле въезда в туннель, недалеко от места моей аварии. Ее лицо с острым подбородком, с уже припухшей, но еще не посиневшей кожей было откинуто на залитом маслом сиденье. Вокруг разбитой машины стояла группа полицейских, санитаров и зевак. На переднем плане первых фотографий пожарник сварочным аппаратом разрезал стойку правой передней двери. Травм молодой женщины еще не было видно. Ее отрешенное лицо смотрело на пожарника почти так, как если бы она ожидала какого-то сексуального надругательства. На более поздних фотографиях начала проявляться маска синяков на ее лице как очертания второй натуры; маска эта словно являла всем скрытые лица ее души, которые должны были проявиться гораздо позже, в преклонном возрасте. Меня удивили аккуратные линии синяков вокруг большого рта. Эти болезненные углубления делали ее похожей на эгоистичную старую деву с богатой историей несложившихся отношений. Позже еще больше синяков выступило на руках и плечах отпечатки рулевой колонки и приборного щитка, словно это любовники били ее целым набором нелепых предметов в припадках все возрастающей абстрагированной страсти.
3
Национальная телестудия в Великобритании.