На служебной дороге за нами появилась полицейская машина, тяжело переваливаясь белым корпусом через выбоины и канавки. Елена выпрямилась и одним движением руки спрятала грудь. Она быстро оделась и, глядя в зеркальце своей пудреницы, стала наводить; макияж. Так же внезапно, как мы начали, она сейчас обуздала свою жадную сексуальность.
Судя по всему, Елена Ремингтон явно не придавала особого значения этому экстравагантному действу, этим совокуплениям в тесном салоне моего автомобиля, который я припарковывал на различных пустых служебных дорогах, полуночных стоянках, в тупиках. В следующие недели я подбирал ее возле дома, который она снимала в Нортхолте, или ждал в приемных возле иммиграционных кабинетов аэропорта, и мне казалось невероятной какая-либо сексуальная связь между мной и этой чувственной женщиной-врачом в белом халате, снисходительно слушающей, как оправдывается какой-нибудь туберкулезный пакистанец.
Странно, но наши сексуальные отношения складывались только в моем автомобиле. В просторной спальне арендуемого ею дома я не был способен даже достичь эрекции, а сама Елена становилась благоразумной и отстраненной и бесконечно говорила о самых скучных сторонах своей работы. Оказавшись же в моей машине на переполненных полосах автострад, мы легко возбуждали друг друга. Каждый раз она проявляла все возрастающую нежность ко мне и моему телу. В наших совокуплениях мы воссоздавали смерть ее мужа, зачиная в ее влагалище его образ, воплощенный в сотне ракурсов наших ртов и бедер, сосков и языков, в металле и пластике автомобильного салона.
Я ожидал, что Кэтрин обнаружит мои частые встречи с этой одинокой женщиной-врачом, но к моему удивлению ее интерес к Елене Ремингтон ограничивался лишь любопытством. Кэтрин вновь решила посвятить себя браку. До аварии наши сексуальные отношения были почти абсолютно абстрактными и поддерживались набором воображаемых игр и извращений. Когда она по утрам вставала с кровати, она напоминала некий совершенный механизм для самообслуживания: быстрый душ, извержение ночной мочи в унитаз, ее колпачок вынут, смазан и снова вставлен (как и где она занималась любовью во время своих обеденных перерывов и с кем из пилотов и работников аэропорта?), программа новостей, пока она готовит кофе.
Это все теперь ушло, сменившись небольшим, но пылким набором жестов нежности и привязанности. Когда она лежала рядом со мной, намеренно опаздывая в офис, я мог довести себя до оргазма, просто думая о машине, где я занимаюсь сексом с Еленой Ремингтон.
Эта приятная домашняя идиллия с ее восхитительным промискуитетом оборвалась новым явлением Роберта Воана, кошмарного ангела автострад.
Кэтрин три дня отсутствовала – отправилась на конференцию в Париж, посвященную вопросам авиаперелетов, и из любопытства я взял Елену на гонки серийных автомобилей, которые проводились на стадионе в Нортхолте. Несколько водителей-дублеров, снимавшихся в фильме с участием Элизабет Тейлор на студии в Шефертоне, демонстрировали «адскую езду». Невостребованные билеты циркулировали по студии и в наших офисах. Не одобряя мои отношения со вдовой убитого мной человека, Рената дала мне пару билетов – вероятно, это был иронический жест.
Мы с Еленой сидели на полупустых трибунах, наблюдая, как по пепельному покрытию кружится процессия полосатых седанов. Толпа томилась, расположившись по периметру специально подготовленного футбольного поля. Над нашими головами с ревом прокатывался голос диктора. В конце каждого заезда водителей в полсилы приободряли их жены.
Елена сидела рядом со мной, обняв меня за талию, касаясь лицом моего плеча. Ее лицо побледнело от непрерывного рева лишенных глушителей моторов.
– Странно… Я думала, что это соберет намного больше публики.
– Настоящее зрелище впереди, – я указал на желтый листок программки. – Это будет поинтереснее: «Воссоздание захватывающей автокатастрофы».
Дорогу очистили и расставили ряды белых буйков, чтобы обозначить очертания перекрестка. Перед нами к сиденью машины без дверей пристегивали огромную фигуру человека в куртке, усыпанной серебристыми блестками. Белые крашеные волосы до плеч связаны на затылке красной лентой. Жесткое лицо бледное и голодное, как у безработного циркача. Я узнал в нем одного из дублеров студии, бывшего гонщика Сигрейва.
Пять машин должны были принимать участие в воссоздании катастрофы – сложного столкновения, в котором прошлым летом на северной окружной дороге погибли семь человек. Пока машины разъезжались на исходные позиции на поле, комментатор подогревал интерес публики. Клочья его комментария отражались от пустых трибун, словно пытались сбежать.
Я указал на высокого фотографа в армейской куртке, который околачивался вокруг машины Сигрейва, выкрикивая ему в отсутствующее лобовое стекло инструкции сквозь рев мотора.
– Опять Воан. Он говорил с тобой в больнице.
– Он фотограф?
– Весьма специфический.
– Я думала, он занимается какими-то исследованиями аварий. Он расспрашивал обо всех мельчайших деталях катастрофы.
Казалось, что на этом стадионе Воан выполняет роль кинорежиссера, словно Сигрейв был его звездой, неизвестным актером, который должен создать Воану репутацию; прислонившись к оконной стойке, он агрессивными жестами очерчивал какую-то новую хореографию насилия и столкновения. Сигрейв развалился на сиденье, затягиваясь небрежно свернутой сигаретой с гашишем, которую отдавал подержать Воану, когда поправлял ремни безопасности или устанавливал угол наклона рулевой колонки. Его белые крашеные волосы привлекли внимание всех зрителей. От комментатора мы узнали, что Сигрейв будет вести машину-мишень, тормозящий грузовик должен будет вытолкнуть ее под удары четырех встречных машин.
В какой-то момент Воан оставил Сигрейва и побежал в будку комментатора, расположенную за нами. Последовало непродолжительное молчание, после чего – с некоторым оттенком торжества – нам было сообщено, что Сигрейв попросил сесть за руль грузовика своего лучшего друга. Это последнее драматическое дополнение не возбудило толпу, но Воан, кажется, был удовлетворен. Когда он спустился вниз по проходу, его жесткие, пересеченные шрамами губы расползлись в дурацкой улыбке. Увидев нас с Еленой Ремингтон, он радостно помахал нам, словно благодарил за то, что мы пришли посмотреть на это патологическое зрелище.
Через двадцать минут я сидел в своей машине позади «линкольна» Воана, а Сигрейва с сотрясением мозга везли через автостоянку. Воссоздание катастрофы потерпело фиаско – после удара грузовиком машина Сигрейва зацепилась за бампер грузовика, словно близорукий тореадор, налетевший прямо на рога быка. Грузовик протащил его ярдов пятьдесят и ударился об один из встречных седанов. Жесткое неконтролируемое столкновение подняло на ноги всю толпу, включая меня с Еленой.
Только Воан не двинулся с места. Оглушенные водители, выбравшись из кабин, вынимали из машины Сигрейва. Тут Воан быстро пересек арену и повелительным жестом подозвал Елену Ремингтон. Я пошел за ней, но Воан вел Елену через толпу механиков и зевак, не обращая на меня никакого внимания.
Сигрейв вытирал замасленные руки о серебристые брюки комбинезона и слепо нащупывая перед собой воздух. Он мог передвигаться самостоятельно, но Воан убедил Елену сопровождать их до нортхолгской больницы. Только они отправились в путь, как я обнаружил, что какая-то сила заставляет меня следовать за машиной Воана – пыльным «линкольном» с прикрепленным сзади фонарем. Едва Сигрейв плюхнулся на заднее сиденье возле Елены, Воан помчался сквозь вечерний воздух, высунув одну руку в окно и постукивая ладонью по крыше. Я догадался, что он пытается проверить, сможет ли от меня оторваться; на светофорах он наблюдал за мной в зеркало заднего вида, чтобы тут же рвануть на желтый свет. На нортхолтском мосту он мчался, изрядно превышая скорость, небрежно обогнав не с той стороны патрульную полицейскую машину. Водитель мигнул фарами, но успокоился, увидев алую, похожую на пятно крови ленту на волосах Сигрейва и мои тревожно мигающие фары сзади.