Дни становились холоднее, и я обнаружил, что разговаривать об Элайн Коулман всем уже неохота. Она просто исчезла, только и всего, когда-нибудь ее найдут или забудут, тем все и кончится. Жизнь пойдет дальше. По временам мне казалось, что люди злятся на нее, как будто исчезновением своим она усложнила их существование.
В один солнечный январский день я подъехал на машине к дому на улице Ивы. Улицу эту я знал, сейчас вдоль нее тянулись голые, искривленные клены, бросавшие на асфальт и фронтоны домов напротив длинные тени. На одном из углов стоял, сияя, синий почтовый ящик — рядом с телефонным столбом, увенчанным поверх поперечины телефонным трансформатором. Я остановил машину напротив дома — не прямо напротив — и украдкой, словно нарушая некий закон, оглядел его. Дом был, каких много стоит в том квартале, двухэтажный, обшитый гонтом, с боковыми фронтонами и черной крышей. Гонт был выкрашен в тона светло-серые, ставни в черные. Я увидел бледные занавеси на всех окнах, красную черепичную дорожку, тянущуюся к боковой двери. В верху двери проделаны были два окошечка, тоже завешенные. Я увидел вереницу голых кустов, часть заднего двора, там свисала с ветки кормушка для птиц. Я попытался представить, как она здесь жила, но ничего выдумать не сумел, совсем ничего. Мне казалось, что ее и не было здесь никогда, что она никогда не училась со мной в школе, — что она лишь сон, привидевшийся городку, задремавшему под холодным солнцем январского предвечерия.
И я уехал с этой тихой, подсмеивавшейся надо мной улицы, словно говорившей: «Тут у нас все идет как положено. Мы — улица почтенная. Посмотрел и езжай себе», — однако от того, чтобы оставить Элайн в покое, я был теперь дальше, чем когда-либо. Я беспомощно перебирал мои образы, искал ключи, нащупывал никуда не ведшие пути. Я чувствовал, как она ускользает от меня, девушка-призрак, нечеткое фото, женщина без черт, фигура в темном платье, поднимающаяся с сиденья и уплывающая прочь.
Я вновь обратился к газетным статьям, которые держал в папке, лежавшей на моем ночном столике. Одна частность поразила меня — на самом-то деле, в тот последний перед исчезновением вечер, хозяйка дома Элайн Коулман не видела. Да и соседка, помахавшая ей в сумерках рукой, толком различить ее не могла.
Две ночи спустя я вдруг проснулся, словно напуганный сном, хотя сна никакого припомнить не мог. В эту секунду мне стало ясно, что расследование не нуждается в новых свидетелях или уликах.
Элайн Коулман исчезла не вдруг, как полагала полиция, она исчезала постепенно, с ходом времени. Эти годы сидения не замечаемой по углам, годы, в которые никто на нее не смотрел, должны были внушить ей зыбкое, тошнотворное представление о себе. Нередко она ощущала себя без малого невидимкой. Если правда, что мы существуем, лишь запечатлевая себя в сознании других, проникая в их воображение, тогда тихая, неприметная девушка должна была временами чувствовать, что она размывается, словно стираемая понемногу невниманием мира. В старших классах процесс лишения четкости — начавшийся много раньше — еще не достиг решающей стадии; ее лицо, с характерно опущенным, отведенным в сторону взглядом, стало неопределенным только отчасти. По возвращении из университета она оказалась стертой уже посильнее. Женщина, мелькающая в городе, однако никем не видимая, не задевающая воображения, существо, которого никто не может ясно припомнить, она все тускнела, выцветала, исчезая, точно комната с наступлением сумерек. Она подвигалась, и безвозвратно, к царству снов.
В тот последний вечер, когда Мери Блессингтон помахала ей в темнеющем воздухе, почти не видя ее, от Элайн Коулман осталось что-то, немногим большее тени. Она поднялась по лестнице, заперла, как обычно, дверь, поставила молоко в холодильник, повесила плащ на спинку стула. Купленное на распродаже зеркало, висевшее за ней на стене, почти не отражало ее. Она подогрела воду, присела за кухонный стол, читая газету, отхлебывая из чашки чай. В последнее время ее одолевала усталость — или то было ощущение легкости, предвкушения? Перейдя в спальню, она поставила чашку на почтовую открытку, забытую на тумбочке у кровати, переоделась в плотную белую в голубой цветочек ночную сорочку. Надо отдохнуть, ужин можно приготовить попозже. Она вытянула из-под покрывала подушку, легла с книгой в руках. Сумерки сгущались, обращаясь в начальную ночь. Она различала в темнеющей комнате тень от тумбочки, рукав свисающего с кресла свитера, чуть приметные очертания своего лежащего на кровати тела. Она включила лампу, попыталась читать. Однако отяжелевшие веки уже начинали смыкаться. Представляю себе ее усталость, не такую уж и неприятную, ощущение законченности, расточения.
К утру на кровати только и осталось, что ночная сорочка да книжка в бумажной обложке.
А могло произойти и немного иное: как-то вечером она вдруг поняла, что с ней происходит, и, смирившись с судьбой, в одно огромное движение всего своего существа рванулась, помогая им, навстречу силам распада.
Перевод Сергея Ильина.