Ослабление мангазейского гарнизона было вызвано, во-первых, исчезновением соболя в бассейне реки Таз, в старых промысловых районах, что вынуждало стрельцов и казаков пускаться в далекие и долгие походы на поиски «новых землиц» — на Таймыр и в верховья Нижней Тунгуски; во-вторых, выступлениями самоедских и тунгусских племен против служилых отрядов, что заставило усилить гарнизоны в старых зимовьях. Так или иначе Мангазея как крепость ослабла и, естественно, это делало ее весьма уязвимой. В таких условиях и произошел пожар 1642 г.
Тазовское население из уст в уста передавало рассказ о нападении местных племен на крепость. Согласно этому рассказу выходило, что в первые годы после построения Мангазейского города местные племена жили с русскими в дружбе; исправно платили ясак, а казаки их не трогали. Но затем год от года царские воеводы повышали налоги, а соболя становилось все меньше и меньше. Стрельцы стали отбирать оленей или занимались грабежами юрт кетов, юраков, хандаяров и самоедов. Вот тогда и созрел план нападения на Мангазею. Главой восстания стал кетский богатырь по имени Черемуховое Дерево. Собрав сходку, он якобы сказал так: «Вы теперь к себе поезжайте, людям своим скажите, пусть они железо и медь покупают, стрелы, ножи, пальмы[22] пусть делают. Все кузнецы пусть оружие делают. Весна настанет, тогда соберемся». Весной снова собрались старейшины, и Черемуховое Дерево сказал им: «Тепло как станет, все в Мангазею поедем, когда там торг будет. Жаркий день как случится, несколько человек тогда в город поедут, будто тиски[23] и ветлипы[24] продавать. Как знак подадим, так они и город зажгут».
В назначенный срок собрались племена вокруг города, что, очевидно, не вызвало подозрения, так как являлось обычным делом. Никто из стрельцов не обратил внимания также и на то, как от юрт отделилась и вошла в город большая группа самоедов и юраков. Они появились на гостином дворе, в крепости, на посаде, разложили как бы на продажу свои товары — полотнища из бересты, мягкие таловые стружки и другие горючие материалы и стали ждать. Знак к поджогу был подан посланной из-за города стрелой. Пожар охватил город сразу с нескольких сторон, что затрудняло борьбу с ним. Тем временем в город ворвались вооруженные отряды самоедов и юраков, сотни стрел полетели в сторону тушивших пожар. В городе началась паника.
Ничего необычного не находил в этой легенде Данила Наумов. Более того, она показалась ему вполне правдоподобной. Узнал он также от старых промышленных людей, живших в Туруханске, что, когда горела Мангазея, из города в тундру ползли полчища тараканов, спасаясь от огня. Он не поверил бы этому, если бы собственными глазами не прочитал отписку Матвея Бахтиярова царю Михаилу Федоровичу о пожаре города. Бахтияров писал: «Волею божею, государь, половина города выгорела до тла, а из остальной половины ползут тараканы в поле. И видно быть и на той половине гневу божию, и долго ль коротко ли и той половине горети, что и от старых людей примечено».
После пожара 1642 г. Мангазея никогда больше не отстраивалась в своем прежнем виде. Ее великолепие, ее красота не вернулись в ее стены, на ее улицы, в храмы, терема. Мангазея осталась такой, какой ее увидел Данила Наумов.
Старшие воеводы Сибири сделали, кажется, все, чтобы спасти престиж города. К проведению этих «спасательных» мер было привлечено местное духовенство. По мысли «духовных отцов» Сибири и прежде всего архиепископа тобольского Симеона, Мангазея должна была иметь своего святого, покровителя и заступника звероловов-промышленников. Это могло бы, по их убеждению, поднять славу Мангазеи как «прочностоятельного» города. Такой святой действительно вскоре появился, конечно, с помощью искусно подстроенного чуда — явления чудотворца Василия (Убиенного) Мангазейского. Василий-чудотворец стал местным церковным патроном. История церковного чуда читалась с интересом и имела прямое отношение к последствиям пожара 1642 г.
Рассказывали, что однажды, вскоре после пожара, «в месте топком и грязном», через которое издавна проходили по доске, соединявшей съезжую избу и соборную церковь Троицы, «вышел гроб из земли… и тое де доску гробом переломило». В начале 50-х гг. по распоряжению воеводы Игнатия Корсакова торчащий из земли гроб, к тому же бывший на виду у всех, обнесли оградой, чтобы «да не приближатся к ней зверие и скоты». С того времени стали распространяться слухи, что в гробу захоронены мощи мангазейского чудотворца. Эти слухи проникли в самые глухие уголки Сибири, и на поклон к новому святому стали стекаться всякого рода увечные и больные люди в надежде на исцеление. Вокруг «святого» создавался религиозный культ. Десятки промышленников, возвращавшихся через Мангазею с Лены и с других отдаленных мест, шли жертвовать чудотворцу соболей и немалые суммы денег, которых оказалось достаточно, чтобы соорудить над гробом часовню, поставить в ней иконы и нанять священника. Год от года разыгрывалась благочестивая фантазия. Наконец в дело вмешался тобольский архиепископ Симеон, который своей властью решил канонизировать «святого», и с этой целью он послал в Мангазею попа Ивана Семенова. В присутствии последнего гроб вскрыли. В нем оказались кости юноши лет 15–16, одетого в простую одежду и обувь. Установить его имя и происхождение было нетрудно. Через год десятки людей рассказывали «точную» историю мученичества чудотворца. Большинство все же сходилось на том, что это был простолюдин, работный человек одного мангазейского богача. Он служил в его лавке, и хозяин мучил его жестоко. Во время одного из приступов бешенства хозяин ударил юношу связкой ключей в висок и убил. Случилось это в годы воеводства князя Мосальского и Савлука Пушкина. Называли и имя юноши — Василий Федоров. Неизвестно, существовал ли Василий Федоров в действительности и произошел ли с ним подобный роковой случай, но это было неважно. Важно было другое: легенду о мученике и чудотворце официально признала церковь. С этого времени Мангазея «приобрела» своего «святого» — Василия Мангазейского. Но и он не спас город от запустения.
Отцам церкви пришлось отступить от затеи укрепить славу и могущество Мангазеи с помощью подстроенного чуда. А мощи Василия Убиенного перенесли в другое, более модное место, в Троицкий Туруханский монастырь, основанный в 1660 г. На это решился черный поп Тихон, библиотекой которого пользовался Данила Наумов. «В Мангазее дерзновением своим, — писали впоследствии об этом, — и не отписався к нему, митрополиту, гроб ночною порою в часовне вскрыл и мощи, которые называют Мангазейского чудотворца, смотрел и в новый гроб переложил и в Мангазее в соборную церковь из часовни со звоном перенес и молебствовал и из Мангазеи перевез на Турухан в Троицкий монастырь и поставил в церкви в монастыре, где он, Тихон, служит, по правую сторону царских дверей». Характерно, что события эти разыгрались незадолго до того, как Мангазея была покинута жителями.
![Мангазея i_023.jpg](https://litlife.club/books/248128/read/images/i_023.jpg)
Часовня Василия Мангазейского на реке Таз (фото И. Н. Шухова. 1915 г.).
Не дало желаемых результатов и укрепление Мангазеи как административного центра воеводства. На протяжении 30–60-х гг. XVII в. тобольские и центральные власти, вопреки здравому смыслу, продолжали сосредоточивать в городе управление всеми зимовьями, большая часть которых находилась к востоку от Енисея. Удобнее и полезнее было бы расположить его если не в Туруханском остроге, то поблизости от него, так как основной торговый и промышленный люд направлялся в эти годы по Нижней Тунгуске на реку Лену. В старых же районах Мангазейского уезда соболь был выбит, пушные промыслы передвинулись на восток. Об этом писали в своей челобитной царю Михаилу Федоровичу промышленные люди Мангазеи еще в 1627 г. Они сообщали, что около Мангазейского города, Туруханского зимовья, вверх по Енисею и по Нижней Тунгуске соболи и бобры «опромышлялись». Через семь лет они повторили свою жалобу, заявив, что во всех старых «землицах» «живет беспромыслица».