— Я думаю, — сказал обеспокоенный мещанин, — они поехали просто на учение. Это ведь князь Иеремия — он и сам не спит и жолнерам спать не дает.
— Если так, да благословит их господь, но только я не очень верю шляхте. Деньги все любят, а собрали, слыхал я, очень много: одни только иезуиты внесли сто пятьдесят тысяч серебром. А сколько еще золота пожертвовано!
— Я и то внес золотую чарку. Когда-то ее оставил мне в залог один гуляка... Холодно что-то становится, черт побери! Говорят, будет ранняя зима. Хорошо бы в медведя обратиться, залечь в берлогу на всю зиму и не мучиться из-за безвластия, из-за казаков.
— Так уж лучше в золотого барашка.
— Это что за золотой барашек?
— Э, пане Яцько, говорят, есть где-то такая криничка. Одному хлопу очень захотелось пить, а сестра не давала ему пить из той кринички, но он не послушал и напился. Только напился — так сразу и превратился в золотого барашка.
— Это, верно, где-нибудь очень далеко было, потому что у нас казна всегда пустая.
— Поставили бы хорошего короля!
Второй тяжело вздохнул:
— Хоть бы теперь пан бог смилостивился над нами.
— Я за королевича Карла.
— А чем хуже другой — Ян-Казимир?
— Чтоб иезуит правил Польшей? Да никогда я с этим не соглашусь.
— А нас, пане Стах, и спрашивать не станут... Что ж я буду голову себе морочить!
Они разговаривали до утра, ожидая возвращения отряда, но отряд так и не появился. А когда уже совсем рассвело, к Краковским воротам возвратилось только десятков пять драгун с ротмистром.
— А где же остальные, пане ротмистр? — встревоженно спросил один мещанин.
Ротмистр ехал насупленный и злой. Он даже не повернул головы. Не ответили и драгуны, только слуга, ехавший сзади, пробормотал:
— Начальники говорят — Львов не отстоять, а Варшава важнее.
— Я давно говорил: не верь, Янько, панам. Так оно и есть. Забрали золото, забрали деньги, забрали наших жолнеров — и поминай как звали, а нас пусть казаки убивают! Нет, нет, я больше дураком не буду, я тоже уеду. И тебе, пане Стах, советую не ожидать, пока повстанцы приставят нож к горлу.
Вконец перепуганные мещане оставили свой пост и отправились по домам — собираться в дорогу. Но выехать из города им вряд ли удалось: через какой-нибудь час у стен Львова появились казаки и татары. В церквах и монастырях забили в набат.
Гетман Хмельницкий расположился лагерем в двух верстах от города, у села Лисеницы. Спешить со штурмом Львова не было нужды. После Войсковой рады в Збараже для него стало очевидно, что казаки и некоторые старшины решили во что бы то ни стало идти на Варшаву, разорить Польшу. Хмельницкий держался другого мнения: разумнее до выборов нового короля не дразнить союзников Польши.
Избрать такую тактику его заставило появление Юрия Немирича. Как только Хмельницкий узнал о желании Немирича перейти к казакам, он сразу подумал, что его ссылки на преследование диссидентов лишь одна из причин, и далеко не главная. Но главной причины Хмельницкий не мог отгадать, пока Юрий Немирич после рады в Збараже не завел, как бы между прочим, разговор о притязаниях Яна-Казимира на королевский престол. Оказалось, Ян-Казимир даже говорил с ним и при этом в беседе упоминал казаков.
— Ян-Казимир считает домогательства казаков вполне справедливыми, — сказал Немирич и тут же стал поносить Карла — второго сына Сигизмунда, тоже претендента на корону.
Хмельницкий держался дипломатично: он не стал ни расспрашивать Немирича, ни высказывать своих соображений, но понял, что это и есть главная причина его появления у казаков. Заигрывания Яна-Казимира лишний раз подчеркивали, какой большой вес при избрании короля имели казаки, и Хмельницкий твердо решил не выпускать из рук этого козыря. Именно по этим соображениям и пошел он сначала на Львов. Овладеть этим городом не представляло большого труда, но это ничего не прибавило бы к предыдущим победам, а вызвало бы раздражение, и не у одних только поляков: Львов лежал на скрещении торговых путей Европы и был одним из самых крупных торговых городов. Казаки не хотели над этим задумываться, но судьба вручила ему, Хмельницкому, кормило народного движения, и народ будет спрашивать с него. И Хмельницкий не спешил. Сначала он с передовым отрядом полковника Головацкого послал львовскому магистрату письмо, в котором напоминал полякам, что они сидят в городе, заложенном русским князем Данилом Галицким для своих детей и внуков, а не для грабительской польской шляхты. Вместе с тем письмо должно было зажечь патриотические чувства украинского населения.
«Прихожу к вам, как освободитель украинскою народа: прихожу в столичный город земли червонорусской освободить вас из польской неволи; прихожу по вашему желанию, потому что многие горожане приглашали меня...»
Письмо прочитал Христофор Артишевский, возглавивший теперь оборону Львова, брошенного князем Иеремией. Из шляхты и мещан, живших в городе или прибывших в него в поисках убежища, Артишевский организовал новый отряд, который должен был не только оборонять ворота и входы в город, валы и стены, но еще и выделить резерв.
В канцелярии губернатора при чтении письма ни одного русина не было, однако Артишевский после слов «приглашали меня» остановился и вопросительно окинул близорукими припухшими глазами старшин города и урядовцев.
— Может ли это быть, пане губернатор?
— Вполне возможно, пане начальник! — ответил губернатор. — Мы задержали мещанина, у которого кузнецы лили пули и ковали сабли. Понятно, для кого!
— А вы его, вашмость, покарайте так, чтоб другим неповадно было.
— Это уже сделано. Но он не один, пане начальник. Мои люди перехватили письмо православного владыки к Хмельницкому. Говорят, владыка и порох казакам посылал. А гологурские мещане...
— Ежели удостоверились, вашмость, так и их того... — сказал Артишевский.
— И так видно, что все православные, кого ни возьми, рады приходу казаков.
— А вашмость говорил, что казаки издевались над игуменом в православной церкви святого Юра!
— Это верно, но отец игумен прятал в церкви добро богатых прихожан.
— Не убережет и там: предместья будут хорошим укрытием для врага — придется их сжечь!
У губернатора в Галицком предместье была летняя резиденция. Услышав слова коменданта обороны, он даже побледнел.
— Это вряд ли возможно, пане начальник гарнизона, ведь в предместьях восемьдесят монастырей, дворцы панов Калиновских, Яблоновских, Вельских и многих других, одних лишь костелов и церквей сорок три. Нет, вашмость, надо придумать что-нибудь другое.
— Дворцы построены человеческими руками, пане губернатор. Кроме того, легко так подстроить, чтобы мещане поверили, будто это сделали казаки, тогда их будут проклинать, а не помогать им. Подумать только, уже и наши собственные хлопы бунтуют!
В это время у ворот и проходов поднялись крик и давка: в них ломились жители предместий, спасаясь от казаков, передовой отряд которых легко одолел первые валы, уже захватил предместья и теперь преследовал беглецов. Но это продолжалось недолго. Группа вооруженных мещан совершила вылазку через боковую калитку, атаковала казаков у Краковских ворот и оттеснила их за валы. Первый успех окрылил мещан, и старшины города на призыв гетмана Хмельницкого соединиться с единоверными казаками и выдать панов, бежавших из-под Пилявцев, ответили, что они не могут входить в сношения с войском Запорожским, пока не закончится избрание короля. А паны, мол, какие были, все уехали на сейм.
На следующий день гетман Хмельницкий подошел с войском к стенам Львова. Казаки, как муравьи, облепили все бугры и пригорки, и снова зазвонили колокольни всех церквей города. Приступ начался одновременно на Галицкие ворота, на бернардинский монастырь, на замок на Лысой горе. Забравшись на крыши домов в предместьях, казаки даже из пушек стреляли на выбор. Улицы и площади были переполнены людьми, и потому каждый снаряд, каждая пуля попадали в цель. На валы теперь поднимались только смельчаки.