Скоро оказалось, что у всех завербованных ближайшие товарищи тоже состоят в организации и делать становилось нечего. Все были под номерами члены третьестепенных кружков даже под сотыми; собирались [117] по пятеркам и писали протоколы заседаний. С этими протоколами членам высших кружков была постоянная возня: с них строжайшим образом требовались письменные доклады, а составлять их никому не хотелось, да и писать-то было нечего. Надо при этом помнить, что все они — и высшие, и низшие — жили в нескольких шагах друг от друга и помимо всяких заседаний виделись ежедневно по нескольку раз. Самым исправным составителем протоколов, да и вообще самым исправным членом оказался Кузнецов. Нечаеву он подчинился безмерно и изо всех сил старался, чтобы Комитет был им доволен. Кроме вербовки членов и писания протоколов, организации вменялось в обязанность распространять прокламации, и первою была роздана прокламация «Народной Расправы». Длинная, не особенно складная и очень кровожадная, она никому не нравилась и не помогала, а скорее мешала вербовать [118]. Когда об этом замечали Нечаеву, он отвечал, что зато она нравится людям из народа: те, мол, находят ее полезной. Розданы были также прокламации «бакунинская» и «нечаевская» [119], в которых говорилось о петербургском студенческом движении и, наконец, «дворянская», не имевшая для студентов ни малейшего смысла. В ней «Рюриковичи» приглашались сбросить с себя иго вытеснивших их отовсюду немцев, чиновничества и купечества и снова явиться в прежней силе и славе. Приводили также многих в недоумение стихи Огарева «Студент», посвященные молодому другу Нечаеву. Воем, знавшим Павлова, казалось, что он не кто иной, как Нечаев, а в стихотворении, между тем, говорилось, что уже «кончил жизнь он в этом мире, в снежных каторгах Сибири». Вся эта литература рассылалась также по почте и в изобилии представлялась по начальству. Затем организация получила приказание собирать деньги с сочувствующих. И тут также самым деятельным и исправным оказался Кузнецов. Он был сын богатых купцов, и на этом основании ему было предложено делать сборы с купечества. Московских купцов он вовсе не знал, но желание угодить и не обмануть ожиданий было так сильно, что он вносил несколько раз по 200–300 руб. собственных присланных родными денег и записывал их как собранные с купечества.
В половине октября была создана новая, высшая ступень организации — «Отделение». Из кружков Петровской академии сюда были переведены два самых деятельных члена — Кузнецов и Иванов. В числе сотоварищей на своем новом посту они встретили, кроме Успенского и Беляевой, о которой было заявлено, что она переводится Комитетом на другой ветви, двух незнакомых лиц — Прыжова и Николаева. Прыжов был очень странным явлением среди этой юной компании. Человек за сорок лет, автор «Нищих на святой Руси» и «Истории кабаков», страстный исследователь народного быта, он в это время сильно лил и даже трезвый производил на многих впечатление человека больного, с расстроенными нервами. Через Успенского он познакомился с Нечаевым и пришел в восторг, когда тот рассказал ему свою биографию: до 17 лет едва знает грамоту и рисует вывески, а в 19 уж слушает лекции в университете и может цитировать наизусть «Критику чистого разума» Канта [120]. «Сорок лет живу на свете, а такой энергии никогда не встречал!» — восхищался Прыжов и приписывал энергию происхождению Нечаева. «Вот что вырабатывается из детей народа, раз они поставлены в сколько-нибудь благоприятные условия!» — утверждал он.
Прыжова тоже записали в организацию и занумеровали. Нечаев составил даже около него кружок, на заседания которого тот, впрочем, никогда не являлся и никаких отчетов не представлял. Едва ли даже он ясно сознавал, что вдруг стал заговорщиком [121]. В уме Нечаева ему была назначена совсем особая роль.
Николаев был тоже существом особого рода. Крестьянский мальчик [122], кончивший свое образование в сельской школе, он находился под сильным влиянием учителя этой школы, Орлова, и по его просьбе отдал свой паспорт уезжавшему за границу Нечаеву. В тревоге за свою беспаспортность он провел всю весну в путешествиях из Москвы в свое родное Иваново (он был земляк Нечаева) и опять обратно в Москву, дотом летом отправился в Тулу и нанялся там в плотничью артель. В конце сентября он опять пришел в Москву и застал тут Нечаева [123].
Николаев уже раньше встречался о Нечаевым, наслышался о нем от Орлова и теперь отдался. ему всей душой. Он стал буквально его рабом, но рабом любящим, преданным, на которого можно положиться, как на себя самого. Повиновался Нечаеву и Кузнецов, повиновались почта все, но с теми требовалось быть всегда настороже и опутывать их целой сетью лжи и хитросплетний. С ним даже хитрить не было надобности: самые, казалось бы, нелепые приказания он свято исполнял, не задавал вопросов и ни на йоту не отступал от инструкций [124]. И Нечаев воспользовался им вполне. Этот наивный мальчик с круглым детским личиком являлся у него поочередно то деятелем из народа, привезшим известие о тульских оружейниках, которых нет никаких сил удержать от восстания [125], то ревизором, то членом Комитета. Самому Николаеву было строго запрещено пускаться в разговоры, говорил за него Нечаев, он же разыгрывал свои разнообразные роли в строгом молчании, но, благодаря инструкциям, так успешно, что являлся пугалом для многих членов организации [126].
Отделение [127] заседало в Москве и начало свою деятельность с выслушания документа, носившего заглавие: «Общие правила сети для отделений» [128]. Эти правила были разделены на 12 пунктов. Первые 6 не представляют ничего особенного, но в пункте 7-м говорится: «Все количество лиц, организованных по „Общим правилам“, употребляется как средство или орудие для выполнения предприятий и достижения целей общества. Поэтому во всяком деле, приводимом отделением в исполнение, существенный план этого дела должен быть известен только отделению; приводящие его в исполнение люди отнюдь не должны знать сущность, а только те подробности, те части дела, которые выполнять выпало на их долю. Для возбуждения же энергии необходимо объяснить им сущность дела в превратном виде. (У Кузнецова и Иванова, бывших до этого момента членами кружка, организованного по „Общим правилам“, при чтении последней фразы должна бы мелькнуть мысль, что и им для возбуждения энергии сущность дела объяснялась в превратном виде.) Пункт 8-й. „О плане, задуманном членами отделения, дается знать Комитету и только то согласию оного приступается к выполнению. 9) План, предложенный со стороны Комитета, выполняется немедленно. Для того, чтобы о стороны Комитета не было требований, превышающих силы отделения, устанавливается самая строгая отчетность о состоянии отделения через посредство звеньев, которыми оно связывается с Комитетом“. (Повышение в чине ни к какому расширению прав, оказывается, не привело, а только усилило писание протоколов).
В последнем пункте говорится о необходимости устройства притонов, „знакомство с городскими сплетниками, публичными женщинами, с преступною частью общества и т. д.“, о „распущении и собрании слухов“, о „влиянии на высокопоставленных лиц через их женщин“. „Этот документ, — прибавляется в конце, — опубликованию не подлежит“.
117
Зачеркнуто: «на заседании»
118
На заявление Кузнецова относительно того, что он не понимает злобы, которой пропитана «Народная Расправа», Нечаев ответил, что она написана в расчете запугать общество и деморализировать его. При этом он объяснил, что дело не в «Народной Расправе» и сказал, что вообще эта вещь касается теоретических вопросов, и высказал свой взгляд на то, что все общества, существовавшие до сих пор, не имели успеха, потому что занимались разными теоретическими соображениями. Он указал на то, что гораздо полезнее сделать хотя бы что-нибудь, чем заниматься разными обширными планами. (Показание Кузнецова на суде. «Правит. Вестник», 1871 г. № 156). П. Г. Успенский на суде говорил: «Я имел возможность знать мнение всего нашего общества, и общее мнение всех было то, что прокламации эти были отвратительные, и я должен признаться, что они нанесли больше вреда обществу, чем все остальное». («Правит. Вестник», 1871 т. № 158).
119
«Бакунинская» прокламация была озаглавлена «Несколько слов к молодым братьям в России»; она была издана в апреле 1869 г. «Нечаевская» прокламация — упомянутая выше в примечании 44 прокламация «Студентам университета…» «Дворянская» прокламация в двух вариантах, из которых один был издан в 1869 г., а второй — в 1870 г. опубликован мною в XXII т. «Красного Архива» 1927 г. Кроме этих упомянутых В.И.Засулич прокламаций, в 1869 г. Бакунин и Нечаев распространяли ряд других: «Русские студенты» (Огарева), «Начало революции», «Постановка революционного вопроса», «Наша повесть» (Огарева) и др. Кроме того, распространялась рукописная прокламация «От сплотившихся к разрозненным», написанная Нечаевым во время «полунинской» истории, о которой см. ниже.
120
Зачеркнуто: «Если бы Прыжов позаботился проэкзаменовать его, то едва ли цитаты были особенно длинны»
121
В. И. Засулич, несомненно ошибается, объясняя участие Прыжова в «Народной Расправе» исключительно его болезненным состоянием. Из «Исповеди» Прыжова («Минувшие годы», 1908 г., (№ 2) и из его объяснений на суде видно, какие мотивы заставили его примкнуть к тайному — обществу. «Всякого человека, — говорил Прыжов на суде, — мало-мальски смышленого, вышедшего из массы народа, постигает двоякая участь: он должен или умереть на большой дороге или в большом городе без куска хлеба, или сделаться агитатором». Прыжов еще до появления Нечаева был связан с революционными кругами Москвы. Из сообщения каракозовца П. Ф. Николаева известно, что Прыжов, как и П. Г. Успенский, желали примкнуть к ишутинской «Организации», но не были приняты в нее. В 1868–1869 г. Прыжов принимал участие в кружке Ф. В. Волховского, о котором упоминалось выше.
122
Зачеркнуто: «Уже во время суда ему (было) только 19 лет».
123
По словам Николаева, он приехал из Тулы в Москву в 20 числах октября 1869 г. Перед этим к нему приезжал из Москвы Прыжов и звал в Москву, говоря, что там «есть дело». («Правительств. Вестник», 1871 г., № 157).
124
Встретившись после ареста Успенского с возвратившимся в Москву Нечаевым, Николаев услышал от него, что «теперь он положительно не знает, что ему делать». «Тут я в первый раз решился спросить его о том, действительно ли существует комитет и не заключается ли он на самом деле в самом Нечаеве. Но отвечая утвердительно на мой вопрос, он говорил мне, что все средства позволительны для того, чтобы завлечь людей в дело, что правило это существует и заграницей, что следует ему и Бакунин, а равно и другие и что, если такие люда подчиняются такому правилу, то понятно, что и он, Нечаев, может поступать таким образом. Все это страшно поразило меня». (Показания Николаева. «Правительств. Вестник», 1871 г. № 157).
125
О попытках Нечаева завязать связи с рабочими тульского оружейного завода см. материалы, опубликованные мною в XL т. «Красного Архива», за 1930 г.
126
А. К. Кузнецов пишет о Николаеве следующее: «Николаев имел наружность крестьянина: широкое лицо, рыжеватые волосы и крестьянскую клинообразную бороду, ходил в развалку тяжелой поступью, всегда был одет в большие сапоги и в крестьянский нагольный тулуп… Он представительствовал в кружках, как организатор среди крестьянства. Из его сообщений мы знали о недовольстве крестьян реформой 1861 года и о готовности крестьян, присоединиться к восстанию». Цитированная выше автобиография А. К. Кузнецова, стр. 227).
127
Перед словом «Отделение» зачеркнуто: «Первое».
128
«Общие стравила сети для отделений» были составлены Нечаевым в октябре 1869 т. Они напечатаны полностью Богучарским в 1 т. «Государственных преступлений в России в XIX веке», стр. 183. 8. И. Засулич цитирует этот документ не вполне точно. В конце «Общих правил» говорится: «Сей экземпляр не должен распространяться, а храниться в отделении».