Ответы на все эти вопросы скрываются на той планете ветров, которая мчится в пространстве вдали от нашей скромной Земли, на планете, где нас, быть может, ждут иные улыбки, не застывшие в камне, не рождающиеся в упругой плоти живых существ, похожих на эту статую — похожих па нас.
— Это мог бы написать ты.
— Я это и написал, если не считать отдельных деталей. Я не обладаю талантом журналиста и не владею романтическим пером. И все это, конечно, сплошное сплетение ошибок. Но…
— Да?
— Бывают моменты, когда ошибки и истина переплетаются между собой так тесно, что их трудно отделить друг от друга. Уже в этой статье можно было бы увидеть ответы на все вопросы. Но я не мог их прочесть, я не хотел их прочесть. Я жил в мечтах… Я жил в моей мечте.
— Тогда этого ответа не мог прочесть никто.
— Никто? Может быть, Генри… Уже тогда.
— Генри — сухая душа.
— Дик! Ты не любишь Генри?
— Генри — муж моей матери. Кроме того, он — человек, который разлучил меня с моим отцом. Он есть, и это все. Я не сужу его. Он есть… Но он уничтожил тебя.
— Генри меня не уничтожил. Он столкнул меня с моего фарфорового пьедестала, а это вовсе не одно и то же. Генри нашел ответ, он открыл истину. Он ли или кто-нибудь другой… На что годны мечты, если действительность их не подтверждает? И чего стоит ошибка отдельного человека в сравнении с истиной? А истину установил Генри. То, что когда-то между нами была женщина, ничего не меняет. Важна истина. А не глупые мечты археолога, захваченного славой.
— Отец!
— Да-да… Я ошибался с самого начала. Генри — очень трезвый человек. Нам всем необходима трезвость. Теперь. И потом. И все больше и больше. Не думай, пожалуйста, что перед тобой — человек, переживающий давние обиды. Не думай, пожалуйста, что я питаю к Генри какую-то злобу. Ни за статую, ни за Элен.
— Извини меня. Наверное, нам лучше этого не касаться…
— Нет, почему же? Ты пришел поговорить со мной о том, что ты назвал чудесным приключением. Давай продолжим. В первый раз за всю мою жизнь я говорю с тобой как с мужчиной. Тебе двадцать лет. Истина не должна внушать тебе страха. Наоборот, ты должен искать ее — всегда, всю свою жизнь, даже если она уничтожит какие-то твои мечты. Но ты знаешь, мечты очень живучи, и непременно кончается тем, что они вырастают вновь. Даже на истине, которая должна была бы их уничтожить…
— Да, я понимаю. Несомненно, ты прав. Ну, а потом…
— Потом? Пока я со своим каменным лицом изображал в музеях и университетах ученого-одиночку, к полету готовилась четвертая венерианская экспедиция.
Ускоренная программа. Миллионные расходы. Двенадцать человек. И я — руководитель! А газеты играли вокруг меня оглушительную симфонию. Ну, короче говоря, мы отправились. Мы оставались на Венере три месяца. Мы искали, рылись, мы перекопали весь песок по всей длине туннеля Форсайта. И мы вернулись…
— С пустыми руками.
— С пустыми руками. Не найдя ничего. Ни обломка пальца. Ни кусочка камня, на котором можно было бы хоть заподозрить следы разумной обработки. Нет… жизнь на Венере не дошла в своем развитии даже до насекомых, И мы были уверены в этом уже давно. Но делали вид, что забыли. Это было крушение. Конец мечты… Нет, для меня это не было концом мечты. Я говорил тебе — я просто пошел другим путем. Тогда я еще не понял истины, и никто еще ее не понял, кроме, может быть, Генри. Но и сегодня, четыре года спустя, моя мечта жива. И будет жива всегда.
— Что ты сделал, когда вернулся из экспедиции? Или вернее, что сделали с тобой? Что тебе сказали?
— Ничего. Наука не знает злобы. Мне дали понять, что результат не оправдывает расходов; и меня назначили на хорошо оплачиваемое и очень спокойное место. Его я занимаю и сейчас. И меня оставили в покое. Ну конечно, Венера была для меня кончена. И венериане тоже — для всех. Зачеркнуты. Понимаешь, о них больше не говорили…
— Но было лицо…
— И были статуи острова Пасхи. Да, было лицо. Ну и что? Оно осталось необъясненным. Единственным и непонятным. Но у науки нет не только злобы — у нее нет и памяти. Лицо было забыто до тех пор, пока Генри…
— Но ты? Что думал тогда ты?
— Что я думал? Не знаю… Это было давно. Это — прошлое. Я не знаю. Я говорил тебе: моя мечта пошла по другому пути. Я не был побежден. И не лелеял никаких шрамов.
— И вот тогда-то ты написал свою книгу?
— Да, вот тогда-то я и написал свою книгу.
«Из застывших черт каменного лица на нас смотрит бесконечность времени и пространства.
Я долго верил, что коснулся бесконечности. После моего открытия я указал для нее единственное место — Венеру. Но я ошибся. Никакая венерианская рука не создавала из песчаника эту улыбку Сфинкса. Венериапской цивилизации не существует. Есть только этот один-единственный часовой, каменный часовой в мире пустыни. Каменное изваяние, улыбающееся нам из глубины бесконечности.
Кем оно оставлено? Когда-нибудь мы это узнаем. Черты лица с Венеры очень сходны с чертами некоторых статуй майя. И мы знаем, что индейцам майя был известен венерианский календарь.
Я верю, что несколько тысячелетий назад — может быть, три или четыре — и Землю, и Венеру посетили какие-то существа, которые высекли из камня послания для тех, кому предстояло позже в свою очередь путешествовать в космическом пространстве.
Теперь этот день пришел для человека.
И скоро на какой-то дальней звезде мы увидим потомков неведомых скульпторов. И тогда мы встретимся не с загадкой каменной улыбки, а с дружеской теплой улыбкой живых губ.
Ничто еще не кончено.
Наоборот: ничто еще и не начиналось».
— Эта последняя фраза потрясла меня: «Ничто еще и не начиналось». Ты веришь в это и сейчас?
— Да, я верю в это и сейчас — больше, чем когда-либо.
— Несмотря на твои ошибки?
— Несмотря на мои ошибки… Видишь ли, когда я писал мою книгу, я все еще исходил из совершенно ложной предпосылки. Но вывод остается правильным. Я знаю. Ты в это не веришь?
— Нет, отец, я верю в это. Я прочел твою книгу три года назад. Это тот экземпляр, который ты прислал маме. На нем есть надпись.
— Да, на нем есть надпись… «Элен, замкнутой улыбке из плоти, — разглагольствования о каменной улыбке, которая обещает нам другие улыбки из плоти — открытые». Несколько напыщенно. Я всегда любил громкие фразы. Это один из моих пороков.
— Твоя книга прекрасна. Она мне очень поправилась. И маме она тоже очень понравилась. Несмотря на надпись…
— Да, я знаю. Она прислала мне потом письмо…
«Дорогой Фостер!
Читая твою книгу, я вспоминала о юноше, которого знала когда-то и который говорил мне о звездах — одновременно и близких, и далеких. Этот юноша, так же как и звезды, и близок, и далек. Но для меня…»
— Н что ты сказал?
— Ничего. Я ничего не сказал.
— Да, конечно. История каменного лица закончена…
— Закончена? О нет. Надо еще рассказать тебе о самом главном — о разрушении мечты из камня и о воссоздании истины. Я опять повторяю: истина важнее мечты.
— Я помню. Генри…
— Генри. Как-то раз он пригласил меня в свою лабораторию. Это было через два или три месяца после выхода моей книги. Генри была передана на хранение статуя. Он сказал, что раскрыл ее секрет. Управление НАСА больше не интересовалось каменным лицом и отдало его ему. Генри изучил структуру веперианского песчаника. Он мне объяснил. Песчаник — это хрупкий агломерат кварца, скрепленного кремнем. Это твердый камень, но он легко поддастся эрозии, особенно если подвергать его постоянной бомбардировке песком, который несется со скоростью триста километров в час. Но ты же знаешь все это…
— Я знаю.
— Генри сказал мне, что скульптура, несомненно, не могла сохраняться тысячелетиями в условиях, которые царят в туннеле Форсайта; что моя теория о внеземных скульптурах нереальна. И он сказал мне, что знает, как возникло это лицо. Он показал мне блок красного песчаника, похожий на тот, из которого было высечено лицо. Он сказал мне, что определил и воспроизвел расположение молекул того каменного столба, из которого была изваяна статуя, — со всеми неправильностями структуры, то есть точно так же располагая более твердые, более устойчивые против эрозии части. Я понял не сразу. Тогда Генри поместил блок в специальную камеру и подверг его бомбардировке песком, несущимся со скоростью пятнадцать тысяч километров в час. Бомбардировка длилась полчаса.