Ребе Лео обратил их внимание на старика-китайца, торговавшего всякой всячиной неподалеку от пагоды-синагоги Хонкю — прямо с расстеленной на земле дырявой циновки. Он предлагал весьма колоритный и богатый выбор: очки с недостающим стеклом, будильник, давно разучившийся звонить и даже тикать, подержанные вставные челюсти, связки ключей от неведомых дверей, пружинки неясного предназначения и бывшие в употреблении автомобильные свечи. Среди всех этих старательно разложенных сокровищ их внимание сразу привлекла нефритовая фигурка смеющегося Будды с рыбой в руке. Красный шнурок с бусинкой на конце опоясывал этот порядочно потертый, явно прошедший через множество рук амулет. Вайсберги усмотрели здесь встречу трех религий: рыба является одним из христианских символов еврейского Иерусалима, а их синагога в Хонкю сохраняла в своем облике многие черты буддистской пагоды… Словом, идея преподнести мальчику фигурку обнимающего Иерусалим Будды в иудейский шабат показалась им забавной и преисполненной смысла.
Сама процедура покупки амулета превратилась для Теодора и Элизабет в первый наглядный урок дальневосточной торговли. Раввин Левин вызвался помочь им приобрести подарок, поскольку в ходе своего бизнеса с рисовыми лепешками усвоил некоторые ключевые принципы и ритуалы, необходимые для ведения коммерческих операций в Хонкю. Первый ход сделал старик-торговец. Он безапелляционно потребовал за Будду один шанхайский доллар, дав понять, что уступать нипочём не намерен. Раввин на миг задумался, после чего с решимостью самоубийцы, делающего шаг в пустоту, предложил один цент. Теодор испугался, что стократная разница провалит всю сделку, но ребе Лео попросил его не вторгаться в неведомые ему области, после чего повторил свое предложение: да, да, один цент! Торговец проявил неожиданное великодушие, наполовину снизив запрошенную цену: 50 центов. Переговоры велись на пальцах, продавец и покупатель произносили убедительные тирады, каждый на своем языке, и чертили цифры в воздухе. Этот диалог глухонемых продолжался довольно долго, но в результате ребе Лео ответил торговцу жестом на жест и щедро удвоил свое предложение: два цента! Старик отрицательно покачал головой: нет, маста-маста, вот моя последняя и окончательная цена — 30 центов! Раввин сердито махнул рукой и решительно пошел прочь, но торговец догнал его с предложением разумного компромисса — 20 центов. Сделка состоялась! Продавец и покупатель долго пожимали друг другу руки. Ребе Лео был счастлив: он с честью сдал экзамен по трудному искусству ведения коммерческих переговоров по-китайски, а также сумел купить товар по цене, в пять раз ниже первоначальной. Старик-торговец был счастлив, что ему удалось в десять раз увеличить предложенную покупателем цену. Что может быть лучше — все на седьмом небе, никто не испытывает разочарования!
Вайсберги потом долго смеялись, а раввин Левин тоном наставника разъяснил им принципы происходившей на их глазах взаимовыгодной операции.
— Если бы я сразу выложил старику тот доллар, который он запросил, он стал бы сокрушаться, что его ограбили — при этом совершенно искренне, уверяю вас! Как смириться с фактом, что тебя обобрал какой-то болван, не умеющий даже поторговаться за собственные деньги? Сам процесс торгов — это игра, высшее удовольствие! Тем более, что здесь даже ребенку известно: первоначально запрошенная продавцом цена всегда непомерно высокая, а предложенная покупателем до смешного низкая. Таково требование хорошего коммерческого тона. Что за купля-продажа без ритуальных взрывов ярости и демонстративных попыток объегорить партнера? Без таких «переговоров», которые иногда тянутся часами, это скучное, грустное, однообразное, как ноябрьский дождливый день, занятие. В основе покера лежит тот же принцип. Спросите аббатису Антонию, которая наконец усвоила, что игра важнее выигрыша. За нами, евреями, укрепилась слава ловких коммерсантов, но, уверяю вас, этому старику мы годимся только в подмастерья!
Произнеся сию речь, ребе Лео Левин удалился в свою диковинную синагогу с огнедышащими драконами, вход в которую охранял зубастый, похожий на льва, зверь, возложивший лапу на каменный шар.
…Служанка принесла к домику Лаодзяня миску риса с его любимыми тушеными овощами, почтительно поставила поднос на деревянный столик и поклонилась.
— Бо Лаодзянь, приятного аппетита! — сказала она и вернулась на кухню.
«Бо» значит дядюшка, и старику было приятно, что как хозяева, так и все остальные обитатели дома, в том числе прислуга, обращались к нему именно так.
Напротив, в большом доме, во всех окнах горел свет, хотя солнце еще только начало клониться к горизонту. Вечер пятницы для хозяев святой — это давно известно прислуге. Ужин начинается рано, как положено у евреев, и это тоже известно. Огни зажигаются еще до заката, потому что до завтра, пока не сядет солнце, им запрещено разводить огонь или включать электрические лампы, да и просто касаться спичек или вздувать угли. Грех даже приказать слугам сделать это вместо тебя! Не спрашивайте, почему: так повелевает религиозный закон, так у евреев было всегда — и при молодых, и при старых хозяевах.
Садовник съел свой рис и запил чаем. Потом облокотился на лежавшую рядом подушечку, с наслаждением рыгнул и стал разжигать глиняную курительную трубку, всматриваясь в сад.
Сад был плодом его труда и умений. Здесь, в стоявшем в углу сада белом домике, родились его двое сыновей, здесь умерла его жена. Он всегда мечтал передать свое искусство своим мальчикам, сделать из них замечательных садовников, достойных имени предков Ву. Они, однако, предпочли стать солдатами и как-то ночью, по наущению своего дружка, тайком покинули сад и вступили в армию генерала Цзян Чжучэна[38] в Чунцине. С тех пор старик получил от них одно-единственное почтительное письмо, доставленное посланцами Гоминьдана, сумевшими незаметно пробраться в город. Сыновья поздравляли его с лунным Новым годом, желали ему доброго здоровья и долголетия. К письму был приложен подарок: круглая жестяная коробочка с иностранным табаком для его трубки. Ароматный английский табак он давно выкурил, но коробочку берег, как дорогую семейную реликвию. Иногда, когда тоска по детям становилась невыносимой, Ву Лаодзянь доставал с полки в стенной нише жестянку и долго с умилением ее созерцал. В нише хранилась также фарфоровая статуэтка Шоусина — бога долголетия в буддийском пантеоне. Она изображала старика, опершегося на огромный посох из женьшеня. На поясе у него — сосуд из тыквы-горлянки с кристально чистой водой — символом жизни. Известно, что дорога молодых до старости очень коротка, а дорога стариков к смерти долгая-предолгая, без воды никак не добредешь!
Некоторые старики измеряют утекающее время, вслушиваясь в мягкое пощелкивание своих костяных четок. Лаодзянь вслушивался в божественный ритм дыхания природы. Люди не знали, что конец зимы — это когда зацветут магнолии. Сразу за ними, исполненные нетерпения, пробивались к солнцу цветы сливы и вишни. Потом наступал черед персиков и миндаля, чьи нежно-розовые лепестки по цвету напоминали плоды ли-чи. А там, глядишь, уже проклевывались нарциссы, белел жасмин, в озерце раскрывались чашечки лотоса и лилий, вслед за ними пышно развешивала пахучие гроздья тщеславная желтая акация, мимоза, белые и красные олеандры, кровавый гранат, перенесенный сюда с берегов далекого Евфрата. Завершали круговорот цветения исполненные достоинства японские белые и желтые хризантемы, величиной чуть ли не с кочан капусты. И конечно, с весны до поздней осени в саду цвели самые безмятежные, самые смирные и покладистые его обитатели — кокетливые розы, щедро озарявшие все вокруг своим очарованием. А наступление поздней осени возвещали три осины перед верандой, которые осыпали траву вокруг себя золотыми монетками желтых листьев. Так замыкался круг, чтобы тут же повториться с самого начала, потому что ни богам, ни людям никогда не надоедает снова и снова внимать хорошей сказке.
38
Именем «Цзян Чжучэн» предпочитал называть себя Чан Кайши. Принятая в русском языке форма «Чан Кайши» отражает произношение его имени на кантонском диалекте.