ИОСИФ ТБИЛЕЛИ
ГРУЗИНСКИЙ поэт
? – погиб в 1688 г.
ДИДМОУРАВИАНИ
Отрывки из поэмы
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Совещались мы, когда же нам начать с врагами бой.
Надо их разбить, покуда не покинут лагерь свой,
Сжечь его, как летом степи вихрь сжигает огневой,-
Пусть же сабля засверкает над обритой головой!
Говорят одни: «Немедля наступленье поведем.
Что сидеть, сложивши руки, перед вторгшимся врагом!»
Молвят те: «Напав нежданно, мы верней его побьем,
Чтобы снова не пытался властвовать в краю чужом!»
Рек Нугзар: «Сражаться ночью мудрость горцев нам велит,-
Так врага мы побеждали, будь он крепок, как гранит!»
И другие молвят: «Сонный враг вернее будет бит.
Пусть один сражает сотню, сотня тысячи сразит!»
Я поднялся: «Это дело вы, друзья, доверьте мне,
И, клянусь, победу нашу воспоют по всей стране.
Братья! Защищая Картли, уподобимся броне!
Пусть же гнев и силу дива враг изведает вполне!
Утром выстроим отряды, чтобы каждый место знал,
И вдоль берега ударим, где враги воздвигли вал,
Будем биться, чтобы каждый, не страшась, пришельцев гнал
И, как жернов мелет зерна, нечестивых сокрушал!»
К нам пробрался из Ниаби незнакомый пешеход,
И для нас перед сраженьем был находкой вестник тот.
Я спросил: «Хотят сразиться иль сомненье их берет?»
Молвил он: «Враги в раздумье. Страшно им идти вперед.
Вновь по камушкам гадают, как гадали уж не раз,
По полету стрел решают, что несет грядущий час.
Звездочеты смотрят в небо, от людей уединясь.
Враг возмездья ожидает и, видать, боится вас».
Воины толкуют в страхе: «Угрожает нам беда,-
Знаков, нам благоприятных, мы не видим и следа!
Потускнела в поднебесье, изменила нам звезда!»
И предметы для гаданья уничтожила орда.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Стало ясно – басурманы богом брошены своим.
Мы лазутчику сказали: «Знать, противник уязвим».
Молвил он: «Их сила – в стрелах с наконечником стальным,
А кремневки или копья незнакомы вовсе им».
Вражий лагерь отовсюду окружили мы стрелками.
Дымом скрыли все пищали, извергающие пламя,
Не ушел никто дорогой, перерезанною нами.
Мы пустили в дело копья, чтоб расправиться с врагами.
Вшестеро превосходивший оттеснили мы отряд,
И, удачей окрыленный, каждый был победе рад.
Поведя бойцов бесстрашных и не ведая преград,
Я в орду врубился вражью, чтобы гнать ее назад.
Подоспел и царь. Он пикой повергал врагов во прах,
Разъяренный, сеял горе в неприятельских рядах.
Словно львы, грузины бились, закаленные в боях,
Зря враги пощады ждали, затаивши в сердце страх.
Бой гремит. Свинец сражает вместе с конным и коня,
А иных копыта давят – им уже не видеть дня!
Бьется свита, как пристало, от врагов царя храня.
Подоспевшие отряды поддержали и меня.
Лицемерья и гордыни нет в характере моем.
Скольких из седла я выбил, перед тем пронзив копьем!
Где бы он ни появлялся, расправлялся я с врагом.
Бить противника вернее было б трудно и свинцом.
Пусть опасность мне грозила, я рубился без пощады,
Гнал разбитых басурманов, как рассеянное стадо:
Для меня сражать сардаров было высшею отрадой.
Пот стереть не успевал я в этом пекле, жарче ада!
Три копья, о повелитель, в этой битве я сломал,
После палицей сражался, громоздя из мертвых вал.
А сломав ее, булатом я пришельцев поражал,-
Кто же царских супостатов так еще уничтожал?
Бьются доблестно грузины. Меч броню сечет со звоном.
Гибнут люди Татархана, поле оглашая стоном.
Пасть не страшно ратоборцам, пылом боя упоенным!
Гул стоит, как будто громы катятся под небосклоном!
В дело пики мы пустили. Враг стрелами отвечал.
Где бы царь ни появлялся, взоры воинов прельщал.
Поражая в темя плетью, всадников с коней сшибал.
Дай, господь, тому победу, кто в бою не отступал!
Мы до ночи бились. Землю токи крови обагряли.
Стоит, чтоб победу нашу песнопевцы воспевали!
Стоны раненых и вопли всю окрестность оглашали,
Пусть опасны будут стрелы, нас они не устрашали!
Каждый пикой защищался и удары наносил,
Промахнувшихся стрелою насмерть яростно разил
Булавой сраженный всадник падал на поле без сил.
Стрел впилось в меня двенадцать, но отвагу я хранил!
Да, тех стрел неотвратимых в мой доспех впилось немало,
Наконечником двуострым мне кольчугу разорвало.
Сердца, жаждущего мести, вражья кровь не утоляла,
Но не знал я, что в грядущем ждет меня еще опала!
Мы громили, оттесняли, истребляли вражью рать.
Что еще царю и Картли оставалось пожелать?
Столь блистательной победы и пером не описать,-
Обезглавленных в сраженье было трудно сосчитать!
Молвил он: «Мы сохранили нашей родины алтарь!
Будет подвигом героев горд отныне государь.
Головы пашей сраженных шаху отошлем, как встарь.
Вас же, как сынов и братьев, будет чтить отныне царь».
Вражьих воинов из леса трое суток гнали к нам.
Седла ценные достались нашим доблестным бойцам.
Я мечом разил пришельцев, по не брал добычи сам.
Знал ли я, что мне придется слать проклятия лжецам?
Знать, сей мир неумолимый человека не щадит!
А не раз, страну спасая, принимал удар мой щит.
Но, изведав гнев владыки, как избегнуть мне обид?
Чтоб враги торжествовали, а меня унизил стыд?
Сколько я изведал горя, причиненного хулою?
Отдалив меня, владыка править не сумел страною.
О враги! Вы ныне в силе, торжествуя надо мною.
А не будь судьба враждебна, я б всего достиг войною!
Я воздвиг ограду Картли. Кто посмел ее снести?
Кто вступил в мои владенья – там гнездовье обрести?
Сколько низости творится, чтоб владыку сбить с пути.
Сеть наветов, лжи и козней перестанут ли плести?
Я хочу, чтоб сказ правдивый слух внимательный привлек,-
Был я мягок для правдивых, для изменчивых – жесток.
Если сокол не вернулся, для чего тогда шесток?
Скорбью горькою снедаем, я осилить слез не мог.
Обо всем пишу правдиво, чтоб меня не мучил стыд.
Если кровь пролью бесплодно, кто меня за то почтит?
Что нам, если будут слезы течь у ближнего с ланит!
Кто сраженного хулою в час последний защитит?
Навуфей погиб безвинно, жизнью жертвуя своей.
Продан был купцам Иосиф. Кто свершил бы дело злей?
И Рахиль рыдала горько, потеряв своих детей,
Плач и слезы – достоянье бедной матери моей!
Знал ли я, что мне придется слать проклятия лжецам?
Победивши, каждый воин за трапезой отдыхал,
Пир неделю длился. Вина были алы, словно лал.
Каждый виноградным соком рог до края наполнял.
Мы на пиршестве пьянели, ток вина не иссякал.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Как суров мой горький жребий! Как печальна жизнь моя!
Как страдал я ради Картли, скорбь и муку затая!
Послужив владыкам верой, в незнакомые края
Я ушел. Стамбул, Алеппо после Ностэ видел я.
Я покинул край, где ведал то отраду, то печаль,
Даже тех, с кем враждовал я, все ж оставить было жаль.
В отчем крае ногу в стремя ныне вдену я едва ль,
Я сетей избегнул вражьих, но темпа чужая даль.
Кто бы мог исчислить, сколько уничтожил я врагов?
Скольких, пощадив, заставил тяжесть испытать оков.
В дни былых удач немало задавал друзьям пиров,
На изгнанье обреченный, сколько видел берегов.
Жизнь моя! В каких пределах смерть тебя подстережет?
Где зияет пасть могилы? Где мепя она пожрет!
Позабудешь друга, брата, по забыть ли свой народ?
Как с изгнаньем примириться, выйдя из своих ворот?
Царь! И жизни не жалея, я служить тебе желал.
Сына я обрек на гибель – шах на казнь его послал.
Мне достался горький жребий, и покоя я не знал.
Ныне гибну на чужбине. Не такой судьбы я ждал!
Если благ земных лишишься, как их вновь приобретать?
Колесо судьбы не просто повернуть к удаче вспять!
Ясно вижу – царь не будет, как в былом, меня ласкать.
Путь мой в рытвинах и ямах. Мне обратно не шагать!
Без меня моя отчизна обездолена вдвойне!
Стены рушатся, и каждый остается в стороне.
Как забыть мне годы, в жертву принесенные стране.
Если враг тебя повергнет, вспомни, Картли, обо мне!
Я ценил копье, кольчугу, палицу и острый меч,
Смог пришельцам ненавистным путь в страну мою пресечь.
Было любо мне коварных верной гибели обречь,
Дать богатства нашей Картли, а народ от бед беречь.
В дни боев какие горы довелось мне перейти,-
Разоренье и напасти мне пришлось перенести!
Не жалел я сил последних, чтобы честь свою блюсти,
Бил врагов, хотя б преградой были ангелы в пути.
Встал я на защиту Картли, не страшась грядущих мук,
Для поправших нашу веру я берег стрелу и лук.
Многих я поверг на землю, многих выпустил из рук,
И судьбы моей суровой навсегда замкнулся круг!
Коль солгу, меня судите, негодуя и коря.
Я не стал молиться Мекке, над врагами суд творя.
Я завистникам отмстил бы, но прогневаю царя,
Гордецов бы уничтожил, но и это было б зря.
Что винить людей за жребий, мне доставшийся в удел?
Не порвешь и тонкой нити, если бог не захотел.
Если вытерплю, то будет мой ремень стремянный цел.
Но царя мечом не тронешь,- с ним я биться не посмел!
Человеку в час опасный бед страшиться не к лицу,
Он желанного добьется, коль угоден был творцу.
Безрассудно торопиться не пристало храбрецу,-
Можно привести удачу к неудачному концу.
Будь ты ростом с Голиафа, с непомерной силой в теле,
Пусть врагов ты обезглавил, искушенный в бранном деле,-
Надо, чтобы ум и ловкость поддержать тебя сумели,
Сказано, что, выжидая, мы верней достигнем цели.
Если кто в унынье скажет: «Видно, враг непобедим
И меня осилить может, для чего мне биться с ним!
Он идет с огромным войском, я ж с отрядом небольшим!» –
Не сочту такого мужем и соратником своим!
Я ценю того, кто скажет: «Я не дорожу собой!
Как могу я не сражаться даже в сече роковой?
Я убью врага иль стану жертвой ярости слепой».
Мне такой соратник нужен, чтобы сам просился в бой.
Хочешь славы? Состязаться ты с врагами будь готов,
Видя войско в ратном строе иль заслышав трубный зов.
Смерть горька, но неизбежна – учит нас завет отцов.
Что Харазия? – дороже славы блеск для храбрецов!
Но иной, в себя не веря, не решится сделать шаг.
И внимает он советам, лишь когда осилит враг.
Лишь приблизится противник, изгони из сердца страх,
Первым бей – и ты пребудешь мужем доблестным в веках!
Грудь, истерзанная скорбью, не пристанище ль беды?
И луна с ущербным ликом озарит ли гладь воды?
Свеч, во мраке догоревших, меркнет свет, как луч звезды.
Сад картлийский весь расхищен. Даст ли снова он плоды?