Заслуживает упоминания и наблюдение М.С. Восленского о роли пропаганды в советской системе власти. Постоянно повторяемые и последовательно осуществляемые пропагандистские кампании, орудием которых служили «идеологизированные» материалы партийной печати, приобретали в советских условиях «собственную динамику», порождая «политический вихрь»{42}.
Материалы, появлявшиеся в партийной «Правде» и правительственных «Известиях», отбрасываемые составителями тома как печатный балласт (правда, не во всех случаях), внимательно изучались дипломатическим корпусом в Москве, составляя тему срочных донесений посольств из советской столицы. Иностранные дипломаты хорошо представляли значение подцензурной советской печати как рупора Кремля, непосредственно выражавшей его установки во внутренней и внешней политике. Публикации в печати были частью государственной пропагандистской кампании, не столько преследуя информационные цели, сколько имея в виду воздействие на умы советских людей в нужном для власти направлении.
Недаром советские послы за рубежом рассматривали в качестве инструкций из центра публикации в основных печатных органах. Такие как, например, передовая статья в «Известиях» от 11 мая 1939 г. «К международному положению» (возможно, написанная Сталиным[9]) и статья А.А. Жданова в «Правде» от 29 июня 1939 г. «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР»[10]. Кстати, обе эти газетные публикации все же вошли в официальный сборник документов{43}.
Еще один очередной том серии, 24-й, охватывающий период между 22 июня 1941 г. и 1 января 1942 г., и в самом деле представляет собой, как пишут его составители, большую ценность для анализа событий указанного периода. Но этот том выпущен в 2000 г., а следующий, 25-й том серии (в двух книгах) появился десятью годами позже, вновь и вновь демонстрируя живучесть советской традиции публиковать как можно меньше дипломатических документов, при этом усеченных и тематически ограниченных. Да, есть что скрывать из прошлого советской внешней политики. Вот почему, думается, наиболее яростные борцы против «фальсификации истории» на самом деле хотели бы обелить сталинизм и его преступные деяния. Иначе не существовала бы проблема доступа к архивам советского времени.
Несомненно, ограниченность официальных документальных публикаций никак не способствует выработке как можно более четкого представления о советской внешней политике того времени. Этим объясняются, в частности, различные трактовки решения Сталина заключить пакт с Гитлером, сводящиеся к нескольким основным версиям: выиграть время, отсрочив войну с Германией; повернуть ее агрессию против Запада, воспользовавшись обострением «межимпериалистических противоречий» в интересах мирового социализма; вернуть с немецкой помощью под свой контроль утерянные территории царской России. Версии, в общем, вполне приемлемые, совместимые и дополняющие друг друга. Но какая из них имела для Сталина и его окружения определяющее, приоритетное значение? Точнее — каков был на самом деле, так сказать, генеральный курс предвоенной сталинской внешней политики?
Поиск ответа на вопрос о роли Советского Союза в расстановке сил на международной арене перед Второй мировой войной видится через постановку этого вопроса в принципиальном плане. А именно: ограничивался ли Сталин в своей внешней политике ответной реакцией на мировые события, вынуждаемый к этому решениями, принимаемыми в столицах великих капиталистических держав, или же он стремился играть самостоятельную и активную роль на международной арене, стараясь навязать свои правила игры в уже начавшейся «второй империалистической войне», считаясь с ее более чем вероятным перерастанием в войну «всеобщую, мировую»? Таким образом, исследовательская проблема сводится к тому, чтобы установить, насколько намерения и действия сталинского руководства соответствовали долгосрочным глобальным целям Советского Союза и каковы были эти цели.
Разбор в моих предыдущих публикациях причин и следствий пакта включал его оценку под углом обозначенной постановки вопроса, но работу вряд ли можно было считать завершенной. Ведь круг вопросов для более глубокого исследования тематики пакта включает многое. Это: особенности восприятия советским руководством Второй мировой войны, отношение Сталина и его окружения к странам капитализма, русская имперская традиция и международная практика большевизма, характер сталинского режима, советская внешняя политика и идея мировой революции и некоторые другие.
Конечно, многогранность исторических реалий 1930-х годов, сложности постижения перипетий предвоенных международных отношений вызывают мысли о тщетности попытки «объять необъятное». Не потому ли так много написано и все еще пишется по предыстории минувшей мировой войны? И не потому ли продолжаются нескончаемые споры в историографии и далеко за ее пределами о виновниках войны — прямых и косвенных? Понятно, что шансы на известную результативность исследования дает метод подхода к событиям прошлого с разных точек зрения, через их комплексный анализ. И все же есть нечто исходное, своего рода исследовательский ген, доминанта в виде предопределенности научного интереса. Этот интерес — в строго объективном видении проблем прошлого, в поисках таких путей решения этих проблем, от которых напрямую зависит мера основательности наших вопросов к истории. При этом расчет в том, чтобы воспользоваться опытом истории, ее уроками; познать передающиеся от поколения к поколению проблемы, связывающие прошлое с настоящим, а настоящее — с будущим. Конечно, ситуации из прошлого не повторяются в настоящем во всех деталях, но поскольку исторический процесс непрерывен, самое важное — постигнуть его направленность, его тенденцию.
И еще соображение методологического порядка. При анализе внешней политики сталинского руководства, приведшей к заключению советско-германского пакта 1939 г., конечно же, важно рассмотреть весь спектр обстоятельств, связанных между собой причинной связью и определяющих, каждое по-своему, те или иные существенные признаки этой политики. Но еще важнее, гораздо важнее, изучение совокупного воздействия таких обстоятельств — их воздействия как частей некой системы мотивации, как элементов единого целого, которое не может быть сведено к простой сумме воздействия различных обстоятельств.
Это возвращает нас к базовой составляющей исследовательского подхода к пакту и его оценке — принципам, положенным в основу изучения пакта, обоснованию постановки темы и определению круга рассматриваемых вопросов, критериям отбора фактического материала. То есть к исходной мировоззренческой позиции, фактически предопределяющей многое, если не все, в нашем столь глубоко разделенном мире. Для начала XXI в. (в моем понимании достигнутого уровня знаний, в том числе в познании прошлого), такая мировоззренческая позиция связана с идеями либерализма — так, как они представлены в исторической практике, позволяющей говорить о существовании современной цивилизации, с учетом наработанного опыта либеральной демократии. С идеями, нашедшими воплощение в понятиях свободы личности, свободы индивидуальной, реализуемой в условиях экономической и политической демократии. В этом, думается, особенность общемирового развития в наше время, основной вектор развития во времени и пространстве.
Не следует ли отсюда — с учетом роли советского коммуно-социализма в новейшее время, что исследовательская мысль в изучении тенденций мирового развития в XX веке должна идти скорее в русле анализа социально-политических, нежели военно-стратегических и дипломатических факторов? В конце концов, коммунизм пал в результате проигрыша в соревновании общественно-политических систем, а не в результате войны (хотя социалистический Советский Союз был одной из двух сверхдержав и, казалось бы, мог попытаться спастись, развязав глобальный вооруженный конфликт).
9
B.3. Роговин, опираясь на материалы РГАСПИ, пишет, что статья «Известий» одно время была включена в 14-й том «Сочинений» И.В. Сталина // Роговин В.З. Мировая революция и мировая война. М., 1998. С. 220–221.
10
После появления передовой статьи в «Известиях» находившийся в Москве полпред СССР в Германии А.Ф. Мерекалов в сообщении в Берлин ГА. Астахову, исполнявшему обязанности временного поверенного в делах СССР в Германии, характеризовал статью как внесшую ясность «в вопрос о позиции СССР в международной политике». Мерекалов А.Ф. — Астахову ГА. 15 мая 1939 г. // Архив внешней политики РФ. Фонд 082. Папка 92. Опись 22. Дело 3. Лист 18. В свою очередь советский полпред в США К. А. Уманский о беседе с президентом Ф. Рузвельтом о ходе тройственных переговоров в Москве сообщал в НКИД СССР, что в ответ «подробно развил Рузвельту нашу аргументацию в разрезе статьи Жданова». Телеграмма полномочного представителя СССР в США в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 2 июля 1939 // МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.) Документы и материалы. М., 1971. С. 478–479.