— Сиди, Ниночка, сиди. Мама ошибается. Я не инвалид и быть им не собираюсь. Мне не нужно уступать места.
Девочка обрадованно снова влезла на кресло и высунулась в окно. Ветер подхватил ленточки ее банта, и они затрепыхались в воздухе. Вскоре она, что-то вспомнив, подняла кверху лицо и пояснила:
— Это не мамочка. Моя мамочка на лаботе. Это бабуска. Мы с бабуской везем мамочке завтлак.
— Очень хорошо,— похвалил ее Борис и рассмеялся.
Когда они приехали на вокзал, уже начиналась посадка. Публика широким потоком устремилась на перрон, и люди, выходя, торопливо бежали в поисках своих вагонов. Вагон, номер которого стоял на билете, оказался в самом начале состава, и Борису с Тамарой пришлось пройти всю платформу, чтобы до него добраться.
— Ну, Тамара, кажется, теперь-то я скоро уеду, — сказал Ростовцев, берясь за железные поручни. — Нам остается пожелать друг другу всего самого хорошего. Будем продолжать наше знакомство в письмах. Простите меня за этот вопрос, но я должен, наконец, узнать вашу фамилию. Как это ни странно, но до сих пор я ее не знаю. Вы всегда были для меня просто Тамарой... — Борис вынул записную книжку и продолжал: — Итак, диктуйте ваш полный адрес, а потом я продиктую вам свой.
Тамара стояла возле него и, не отвечая, смотрела куда-то в сторону. Лицо ее было сосредоточено, и казалось, что она решает в уме какую-то сложную задачу. Потом она неожиданно улыбнулась и спросила:
— Вы что-то сказали? Простите, я не расслышала...
— Мне нужен ваш адрес, — повторил Борис. — Я хочу записать его.
— Ах, да... Адрес... Но вы его знаете. Пишите на госпиталь.
— А фамилию? Вашу фамилию?..
— Фамилию? — переспросила снова Тамара, и в ее лучистых темных глазах появилась нежность. — И фамилию мою вы знаете... Пусть я буду для вас Тамарой... — она остановилась, подумала еще и тихо прошептала: — Тамарой Ростовцевой.
— Как? — не понял ее Борис, думая, что она оговорилась.
— Ростовцевой, — повторила она. — Разве это не понятно?
Борису показалось, что надвигающиеся сумерки куда-то исчезли.
— Значит, вы, наконец, решили? — воскликнул он, чувствуя, как кровь приливает к его лицу, и оно начинает гореть.
— Да, я, наконец, решила, — кивнула она в ответ. — Я решила, что нет смысла откладывать для писем того, что можно сказать сейчас.
— И это вполне искренне? От чистого сердца?
— Да, — снова кивнула Тамара, смущаясь от его радостного взгляда. — Вполне искренно!..
Вот такой улыбающейся и смущенной, ласковой и доброй видел он ее перед собой, когда через полчаса, пролетевших, как одно мгновение, она стояла на платформе и махала ему рукой в знак большой настоящей дружбы, в знак того, что они расстаются ненадолго. Поезд увеличивал скорость, мелькнули последние стрелки, высунувшиеся из окон пассажиры давно заслоняли от него перрон, а образ ее все стоял перед ним, и ему казалось, что он все еще видит ее улыбку и слышит ее задушевные слова. Ему захотелось петь, ему захотелось сказать всем, что жить — хорошо, что жить — интересно, и что жизнь, как бы временами она ни была трудна, — очень замечательная и чудесная вещь. В его сознании зародился мощный красочный мотив, и зазвучал он вполне отчетливо и ясно. Он понял, что это его собственная тема, что это — начало его новой музыки. Он вынул блокнот и, торопясь, начертил пять поспешных неровных линеек...
А Тамара, переждав, пока последний вагон скрылся из глаз, повернулась и с улыбкой пошла назад по краю опустевшей платформы. У самого ее конца она заметила невысокого пожилого человека в поношенной гимнастерке и зеленой полувоенной фуражке. Он стоял к ней в профиль, и ей было видно, как, приподняв очки, он вытирал глаза большим белым платком. Вглядевшись в его лицо с седой бородкой, она с удивлением заметила, что это был доктор Воронов. Поровнявшись, она назвала его имя.
Иван Иванович отнял платок от лица и обернулся в ее сторону. Увидев ее, он почему-то растерялся, сохраняя ту позу, в которой она его застала. Потом быстро снял с носа очки и трясущимися руками стал их протирать.
— Запылились... стеклышки запылились, — объяснял он прерывающимся голосом, словно боясь, чтобы она не подумала что-нибудь другое: — Я их... протираю... Вы идите, — попросил он неожиданно. — Я потом вас... того... догоню...
Тамара медленно прошла мимо. Через несколько шагов он, действительно, догнал ее, и они пошли вместе.
— Вы кого-нибудь провожали, дорогуша? — спросил он уже спокойнее.
— Да... Знакомого, — ответила она.
— Вот и я... провожал. Доктора вашего провожал. Он ведь тоже сегодня уехал... — Воронов помолчал и добавил, глядя себе под ноги: — Мы с ним видели вас.
Тамара, слегка покраснев, ничего не ответила. Иван Иванович тоже шагал молча. Лишь когда они вышли за пределы вокзала, он заговорил снова:
— Вот, знаете, уехал он, ваш доктор, то-есть. Уехал, а я... я привязался к нему и... и полюбил даже. Именно полюбил... Ну, а вы? — неожиданно спросил он.
— Что - я?
— Вы почему его не полюбили?
Тамара задумчиво взглянула на старика.
— Вы же знаете, Иван Иванович, что... что двоих любить невозможно.
— Да, конечно, — кивнул он, соглашаясь. — Невозможно... Это... это верно...— Он достал из кармана опять свой большой платок и, запинаясь, попросил: — Вы идите... вперед. А у меня... в глаз... что-то... попало. Уж простите старика...
Глава шестая
Прошло три года. Кончилась война, отгремели последние салюты, и наступил долгожданный Победный мир. Мир, которого ждали с нетерпением, мир, о котором мечтали, мир, который был завоеван дорогой ценой лишений и крови.
С далеких западных рубежей на восток, к родным деревням, городам и поселкам пробежали по исковерканной войною земле эшелоны с веселыми крепкими людьми, отстоявшими в боях честь своей отчизны. Закаленные и обветренные, они возвращались к семьям, к труду, который покинули, взявшись за оружие. Радостно встречала их Родина. Цветами, заботой и любовью был окружен их путь.
Страна постепенно оправлялась от ран, нанесенных войной. Вставали из-под обломков разрушенные города, росли корпуса многочисленных заводов, новые плотины перегораживали стремительное течение рек, на полях шелестели колосья обильных урожаев. Новые мысли воплощались в линии технических чертежей, в цехах строились сложные машины, непрерывным потоком лилась расплавленная огненная сталь в узкие замкнутые формы. Восстанавливались железнодорожные пути, двигались груженые составы, и каждый новый день приносил новые победы в громадном созидательном труде.
Героику войны сменила героика будней.
В один из воскресных дней начинающейся осени, когда солнце еще светит ярко, а в воздухе носится паутина, по зеленой улице подмосковного города шел человек в военной форме. Китель сидел на нем просто, но складно, брюки защитного цвета навыпуск были тщательно отглажены, а темные начищенные ботинки блестели квадратными носами. Шел он не спеша, но ступал уверенно и твердо. Его походка, белые узкие погоны с двумя красными просветами и звездочкой посередине, медицинская фуражка с зеленым околышем, начисто выбритое лицо и острые внимательные глаза, — все это гармонировало между собой и оставляло впечатление аккуратности и уверенности. Его широкоплечая фигура невольно внушала уважение, и, несмотря на нестроевые погоны, равные по званию строевики козыряли ему даже первыми.
У одного из одноэтажных домиков военный остановился и вынул из кармана записную книжку. Убедившись, что это именно тот дом, который он отыскивал, он шагнул на крыльцо и надавил кнопку звонка.
Ему открыла женщина. Она с удивлением взглянула на человека, показавшегося ей незнакомым, и вдруг, узнав его, радостно вскрикнула и, схватив за руку, потащила за собой. Не давая ему вымолвить ни слова, она звонко и весело кричала в комнаты:
— Борис, скорее иди на помощь!.. Скорее же! Смотри, кого я веду!.. Да скорее же, а то он упирается!..